CqQRcNeHAv

Бирбраер Валерий Моисеевич

Бирбраер Валерий Моисеевич.

бирбраев 2

Родился 3 февраля 1939 г. в г. Астрахани. После окончания лечебно-профилактического факультета Ростовского медицинского института в 1962 г. был призван в Советскую Армию и до 1969 г. проходил службу на корабле Северного флота.

В 1970 г. поступил на работу в лабораторию медицинской электроники РГМИ. В 1971 г. перешел на работу в цитологическую лабораторию Ростовского научно-исследовательского онкологического института, а с 1977 г. и по сегодняшний день руководит ею.

Занимался изучением цитологических признаков эффективности различных видов лечения при раке гениталиев. В 1982 г. защитил кандидатскую диссертацию «Цитологический контроль эффективности химио- и лучевого лечения больных раком шейки матки» в ВОНЦ АМН СССР. В 1983 г. был избран старшим научным сотрудником.

За время работы в институте им опубликовано более 40 статей. Является автором 2-х изобретений. Ведет курс клинической цитологии на Областных курсах усовершенствования врачей, руководит курсом подготовки врачей-цитологов для Северного Кавказа. Выполняет обязанности вне штатного главного специалиста по клинической цитологии для республик, краев и областей Северного Кавказа и Нижнего Поволжья, консультанта для этого региона и Ростовской области. В руководимой им лаборатории выполнялись фрагменты 2-х докторских и 8-ми кандидатских диссертаций.

Награжден медалями «Двадцать лет Победы советского народа в Великой Отечественной войне» и «Пятьдесят лет Советских Вооруженных Сил», имеет значок «Изобретатель СССР».

Член проблемной комиссии, казначей ВОН Р. Активно участвует в проведении семинаров по повышению онкологических знаний среди врачей общей лечебной сети.

В 1981 г. создал областной цитологический центр.

Умер в 2015 году.

бирбраев 1

бирбраев 3

Памяти Валерия Моисеевича Бирбраера.(Задерин Виктор Петрович-заслуженный врач Российской Федерации, доктор медицинских наук, профессор)

Zader

Умер Бирбраер Валерий Моисеевич, врач — цитолог высшей категории, с которым я работал в Ростовском НИИ онкологии более 40 лет, и о котором остались приятные воспоминания. Когда перед лечащим врачом ставится вопрос о диагнозе и лечении больного, то результат цитологического исследования субстрата взятого с ткани подозрительной на опухоль, существенно влияет на диагноз и выбор оптимального варианта лечения. Валерий Моисеевич был тем специалистом – цитологом, заключениям которого, можно было доверять. Что очень важно для врача-онколога. С первых дней знакомства с ним, я обратил внимание на чёткость формулируемых им диагнозов, подчеркнутую вежливость в общении и принципиальность в процессе отстаивания своего мнения. Вероятно, что на эти черты характера Валерия Моисеевича могла повлиять служба на кораблях Северного военно-морского флота СССР, где я имел честь служить, почти в одно и тоже время с Валерием Моисеевичем. Обращало на себя внимание то, что при обсуждении спорных цитологических диагнозов на клинических конференциях онкоинститута, директор РНИОИ академик Сидоренко Ю.С. всегда задавал вопрос –«Участвовал ли Бирбраер В.М. в микроскопии морфологических препаратов?». Если нет, то обязательно рекомендовал показать препараты Валериею Моисеевичу, авторитет которого был вне сомнения. К сожалению, уходят из жизни люди, хорошие специалисты, которые внесли свой скромный вклад в медицину, в лечение больных, передали свои врачебные знания и человеческую мудрость новому поколению врачей, которые никогда не должны забывать своих учителей.

Автор статьи : Профессор Задёрин В.П.(24.04.2015)

Памяти Валерия Моисеевича Бирбраера.(Тюрбеева М.Л.–кандидат биологических наук, врач высшей категории)

В 1979 г. я начала работать врачом в цитологической лаборатории РНИОИ, которой руководил Бирбраер Валерий Моисеевич. Уже тогда им были организованы курсы первичной специализации врачей по специальности «онкоцитология».
Одновременно Валерий Моисеевич занимался научной работой под руководством профессора Л.С. Огородниковой, и в результате защитил в 1982 году кандидатскую диссертацию по теме: «Цитологический контроль эффективности химио- и лучевого лечения больных раком шейки матки».
В результате через руководимые им курсы первичной специализации и усовершенствования врачей прошло более 220 врачей-цитологов из разных городов Ростовской области, Северного Кавказа и Нижнего Поволжья. Под руководством В.М. Бирбраера в 1992 году создан Ростовский филиал Ассоциации клинических цитологов России. Одновременно были организованы научно-практические семинары, на которых обсуждались новинки цитологической науки и практики, публиковавшиеся в научной цитологической печати, а также делались доклады об интересных случаях из практики онкоцитологии на базе РНИОИ. После защиты диссертации В.М. Бирбраер стал членом редколлегии журнала «Новости клинической цитологии России».
На протяжении длительного периода работы в институте В.М. Бирбраер читал лекции по цитологической диагностике опухолей и неопухолевых заболеваний различных локализаций (гинекологии, лор-огранов и др.). Оказывал консультативную помощь врачам-цитологам лечебных учреждений г. Ростова, Ростовской области, городов Северного Кавказа и Нижнего Поволжья.
Сотрудники цитологической лаборатории во главе с В.М. Бирбраером были участниками и докладчиками на конференциях и съездах по цитологии. Валерий Моисеевич с 1980 г. являлся главным внештатным цитологом г. Ростова и Ростовской области.
В результате деятельности В.М. Бирбраера цитологическая лаборатория РНИОИ стала лучшей специализированной лабораторией и приобрела известность в Москве и других городах России.
Светлая память о Валерии Моисеевиче будет жить в наших сердцах и в душе каждого его ученика и последователя по онкоцитологии.

Автор статьи : Тюрбеева М.Л. – кандидат биологических наук, врач высшей категории.

Памяти Валерия Моисеевича Бирбраера.(Клейнер Борис Иосифович–Заслуженный врач Российской Федерации)

Ушёл из жизни замечательный человек , ушёл неожиданно для всех , да , наверное и для себя .
За день до этого мы с ним созванивались . Он рассказывал о положительных результатах реабилитации . Я мог судить об этом по восстановившейся , практически , полностью речи .
За многие годы общения я проникся к этому человеку глубокой симпатией и уважением .
Всегда подтянутый , собранный , оптимистически настроенный , он заражал своей энергией .
Профессионал с большой буквы он всегда приходил на помощь умея ответить на вопросы, касающиеся не только своей области .
Прекрасный шахматист , замечательный аналитик – мог спрогнозировать любую ситуацию не только в медицине , но и в социальной сфере .
Валерий Моисеевич умел сопереживать , разделяя чужую боль и горе . Был в курсе жизни своих однокурсников и друзей , многих из которых поддерживал морально на протяжении многих лет .
В аппозиции к любому руководству он выступал за справедливость , добиваясь ее восстановления.
У него были принципы , которые он отстаивал и поступиться ими не мог . Отстаивая их , вызывал возмущение и недовольство тех , против кого они были направлены .
А ещё его большая всеобъемлющая любовь к детям и внукам , забота о них , гордость за их успехи и достижения .
О достоинствах этого прекрасного человека можно говорить много .
Горечь от его утраты надолго омрачила всех , кто его знал , но память о нём будет жить в нас , в его детях , внуках .
От Клейнера Бориса Иосифовича .

Автор статьи : Клейнер Борис Иосифович–Заслуженный врач Российской Федерации

Памяти Бира

Научные работы:

1. Цитологическая диагностика метастазов «немого» почечноклеточного рака (В.М. Бирбраер)

О Бирбраере В.М. из книги «Ростовский научно-исследовательский Онкологический Институт-75 летию РНИОИ посвящается»

Нажмите для перехода






О Бирбраере В.М. из книги «Ростовский научно — исследовательский онкологический институт МЗ РФ (1931 — 2001гг.)»

Нажмите для перехода






Записки невольного шпиона

Записки невольного шпиона

Записки невольного шпиона . Бирбраер Валерий Моисеевич

Февраль 1962 года. В этом году я заканчиваю РГМИ (Ростовский государственный медицинский институт). Куда меня забросит судьба по распределению?! Сам я так и не определился по врачебной специальности как некоторые, кто посещал студенческие научные кружки (иногда определялись уже на 2-3 курсе, но по теоретическим дисциплинам). Работать в сельской местности? В Ростовской области? Гинекологом? После III курса я проходил фельдшерскую практику в п. Гундоровка под Донецком Ростовской области. Участвовал в операциях, принимал роды, делал аборты. И меня хвалил местный гинеколог — мужчина… Полная неопределенность! И так было у большинства будущих врачей. Перед предварительным распределением проносится слух, что студентам, кто не служил в Армии (а у нас были и после срочной службы, и демобилизованные офицеры) предложат службу в Армии. Советуюсь с родителями. Отец инженер, работает, подполковник-политработник в отставке, прошедший войну, начиная с политбойца под Москвой в 1941 г., посоветовал идти в Армию. Он уже болен эритремией, каждый год лечился в военно-медицинской академии в Ленинграде у доцента Курдыбайло (годы спустя, когда я займусь научной работой, я встречу статьи этого ученого). Отец сказал странную фразу: «Хоть сыт будешь!» Мать — инженер, которая стала опять работать после перерыва лет в 10, тоже советовала не отказываться. Живем мы скромно, но у нас на 4-х отдельная квартира из 2-х комнат (а многие живут в бараках, общежитиях, коммунальных квартирах!). У нас есть телевизор с линзой (!). Мы 1-2 раза в неделю едим мясо, рыбу чаще и считаем, что живем очень хорошо. Я и сестра получаем стипендии по 22 руб., а обед в студенческой столовой стоит 70-80 коп., трамвай 3 коп., троллейбус 4 коп. На предварительном распределении я согласился идти в Армию.
Весна этого года до сих пор остается незабываемой. Уже в марте было тепло. Ходили в плащах, пиджаках. Было уже не до учебы… Апрель: все зеленое, яркие цветы, какое-то предчувствие, томление, мечтаем, фантазируем, понимаем, что вот-вот наступит поворотный момент в жизни. Некоторые торопятся жениться на сокурсницах, а некоторые на дочках профессоров: мне казалось, что эти лихорадочные действия — из-за явного и подспудного страха перед будущим. Ну, как забросят тебя туда, где и поговорить не с кем…
Меня этот ажиотаж коснулся мало, т.к. я считал, что к женитьбе не готов, очень хотелось поездить по стране на зарплату военного врача. Но флюиды этой «бравой» заразы дошли и до меня: с февраля месяца я вдруг обнаружил, что мне часто встречается одна стройная красивая девушка, и что она тоже посматривает на меня. В это же время мой друг — геолог сказал, что познакомился с очень красивой девушкой из музыкального училища, но она какая-то странная: на его ухаживания почти не реагирует. Тут наступил март, апрель, встречающаяся мне девушка стала одеваться по-весеннему и очень элегантно. Даже тогда я понимал, что одета она не по-советски, и потом выяснилось, что всю одежду и обувь ей присылали родственники отца из Польши. Я увидел, что оглядываются на нее не только мужчины, но оборачиваются и женщины! К тому времени я уже понимал, что мне нравятся красивые девушки: в 9-10 классах школы (в 1954 году объединили мужские и женские школы, и мальчики и девочки начали привыкать к постоянному общению) ко мне постоянно приходила девочка, учившаяся в другой школе, из соседнего подъезда с проблемами по математике. За ней бегали ребята со всего района. Мы подружились. Я, не скрывая, любовался ею: фигура, красивое лицо, необыкновенная улыбка, чудесный смех, голос с придыханием — все мне нравилось в ней. Занятия выглядели так: я все время смотрел на нее и объяснял, она писала и поворачивалась ко мне то в анфас, то в профиль. Несколько раз, когда мы вместе шли, я видел, что оборачиваются все и мужчины, и женщины! Она несла себя окружающим, она была переполнена радостью и предчувствием грядущего счастья! Но тогда я был закомплексован и не решался ни что-то более глубокое.
И, наконец, в конце апреля и решил познакомиться с моей прекрасной незнакомкой. Набрался храбрости и сказал ,, что давно хотел познакомиться, что я студент нашего «меда». Она отвечает, что знает это . Выяснилось что она живет в моем доме, и что именно за ней, студенткой из училища, мой друг пытался ухаживать. Мы начали общаться и Поля отличилась от других девушек тем, что в любой обстановке была неизменной, слегка холодной, немного отстраненной. Она мне кого-то напоминала. Со временем я понял кого: когда-то в Третьяковской галерее я видел картину Валентина Серова «Портрет балерины Иды Рубинштейн». Одухотворенное, необычайной красоты, лицо, взгляд, как бы не видящий тебя, и аура вокруг тела. Сказал об этом Лене, «даже показал ей репродукцию из журнала «Огонек», она с этим согласилась.
В это же время я заканчивал интригу в пользу своего друга, старше меня на 6 лет. Он был раньше военным, начиная с Суворовского училища, но после двух лет службы уволился, в 23 года поступил в Мединститут и заканчивал вместе со мной. Так как он был возрастной, то ему хотелось найти жену (жил он с родителями и сестрами) Я сто как-то спросил: «Кто тебе нравится?» Он указал на студентку педиатрического факультета, симпатичную девушку, которую я познакомил, а чтобы он постепенно «вошел в тему.
Прогуливались втроем. А тут я познакомился с Леной и перестал ходить на эти прогулки. Они быстро сговорились, и уже через месяц были «смотрины» в его семье. Я закончил институт, Лена — музучилище. У меня — направление на Север, у нее в планах — поступление в консерваторию. Мы расстались, ни в чем не клянясь друг другу.
В июне состоялось окончательное распределение, и я получил направление в г. Архангельск, на учебные курсы Северного Флота. Ура! Я — военный моряк! Другой мой друг — на Балтику! Распределение было всесоюзным, вплоть до Камчатки, но, в основном, юг России, Ростовская область. У нас есть время весь июль! Идем с другом перед службой на Юг отдохнуть! Заезжаем н Сухуми, быстро находим комнату на двоих. I In следующий день пляж, морс, девушки. Вечером вдвоем идем па гору Ахуп в ресторан. Мой первый поход в ресторан. Отмечаем начало самостоятельной жизни: шашлык, сухое «Тибаани». Вскоре начинаем понимать, что с девушками большая проблема, т.к. местные молодые грузины не подпускают к ним, иначе — побьют. Едем за г. Сочи в Дагомыс, где находится летний лагерь нашего института (год назад я там провел 3 педели). Находим комнату у самого моря, знакомимся е компанией из Минска, есть красивые незанятые девушки. Знакомлюсь с Милой, студенткой II курса Минского мединститута. Она и с компанией, и с бабушкой. Гулянье, беседы, море, пляж.
В это время идут события в Новочеркасске… Весной в стране были повышены цены на продукты и одновременно понижены расценки на производстве. До нас доходили слухи, что была забастовка, сняли (!) первого секретаря Ростовского Обкома. Потом мы видели войска, которые перемещались в Новочеркасск. Приезжали члены Политбюро, в т. ч. Микоян. Нам внушалось, что там действуют враги, что они подбивают молодежь на сопротивление властям! Как это можно?! Ведь это наше родное правительство! Оно, а, прежде всего, коммунистическая партия так заботятся о народе!! Правда, наша вера в эти постулаты, внушаемые нам с пеленок, уже дала трещину: мне было 14 лет, когда в 1953 году газеты наполнились заголовками «Врачи- убийцы!», «Они убили Горького!», «Они убили Жданова!». Мы с моим другом тоже возмущались этими убийцами, пока, однажды, его дед не сказал: «Не верьте этому! Это все неправда! Врачи не убивают больных!» — «Как же не убивают? Вот газеты пишут!..» — «Не верьте газетам! Они все врут!». Как он решился такое сказать нам, подросткам?! Такие темы в семьях не обсуждались. И мы никогда не задавали «неудобных» вопросов своим родителям, может быть по молодости и незрелости. И врачей вдруг после смерти Сталина выпустили: «Произошла ошибка!».Следующим потрясением для всей страны был 1956 год, XX съезд партии и доклад Н.С. Хрущева о культе личности. Выходило, что мы живем не в самой лучшей и справедливой стране на свете, мы ведь все пели «Широка страна моя родная…» и свято верили, что в этой песне все — правда.
Следующей встряской для меня был 1958 год и Нобелевская премия Б. Пастернаку. В прессе поднялся вой: «Доктор Живаго» — клевета, это написал враг, продался империалистам! 11о оставалась вера в партию, в будущее, объявлена программа строительства жилья, к 80- му году построим материально-техническую базу коммунизма И тут же угрозы Хрущева в ООН: «Покажем Вам Кузькииу мать на Поной земле взорвана водородная бомба, «Кукурузу – надо сажать» «Нас окружают враги». Мы должны укреплять нашу Армию! Чтобы никогда больше не испытывать весь ужас 1941 года, когда на нас вероломно напали, а мы не были готовы к войне!!
В начале августа еду на службу. Разместили нас (около 200 врачей-лейтенантов из различных мединститутов страны) в огромном помещении для призывников, где они полгода проходят «курс моряка» и осваивают флотские специальности. И началась наша учеба. Боевая подготовка, устройство шлюпок, кораблей , работа медслужбы, опыт медслужбы во время войны. Через неделю начали выпускать и город. Сразу появилось большое количество молодых лейтенантов медиков, и город обратил на это внимание. Поползли слухи, что прибыла группа обеспечения посадки космонавтов, и скоро космонавт спустится в Архангельск. Фотографировались на память и отсылали фотографии родным и друзьям. А когда через год в Соломбалу прибыла следующая группа медиков, мне передали, что моя фотография в ателье еще висит на стенде). Наш курс назывался КОСМС (курсы офицерского состава медицинской службы) мы же для простоты и узнаваемости называли «Космос». С первой зарплаты в 110 р. отослал 50 р. родителям, чтобы поняли: я начал что-то зарабатывать. Организовали нам экскурсию на остров Мудьюг (сразу после устья Сев. Двины в Белом море), рассказали, как здесь белогвардейцы мучили народ в концлагере потом я узнал, что в советское время здесь тоже был лагерь и сидел тот же народ. Намечалась экскурсия на Соловки, но не состоялась , посетили Северодвинск, где нам продемонстрировали развертывание военного госпиталя, и где одну из наших групп в составе шести человек побили местные ребята. Милиция завела уголовное дело, мы потом ездили на опознание, и почему-то получилось, что опознал трех из нападавших, в т.ч. главного, только я. На самом процессе мы не были. В конце октября учеба закончилась, и нас направили в Североморск в штаб Северного флота для распределения. Летели самолетами Архангельск-Мурманск. Днем приехали в Североморск и решили, что надо отметить окончание курсов и начало самостоятельной военной службы, т.к. видимся в таком составе в последний раз. Заполнили единственный ресторан города при гостинце, где мы разместились. Вначале все шло тихо и пристойно. Но потом кое-кто перебрал, где-то началась драка, битье посуды. Вызвали патрули, началось задержание «буйных». Основной фигурант Петр которого и началась потасовка, успел переодеться в гражданскую одежду и, как ни в чем не бывало, сидел в ресторане. Группу задержанных привели к коменданту: «Откуда вы?» — «Мы из Космоса!!» Комендант взбеленился, решил, что над ним издеваются, и приказал всех доставить на гауптвахту. Только утром разобрался: «Откуда я мог знать, что у этих курсов такое идиотское название?!» Всех отпустили.
Я получил направление в поселок Горячие Ручьи около г. Полярного в войсковую часть отдельного морского радиотехнического отряда. Вечером вместе с Петей Б., который получил назначение в этот же отряд, мы на рейсовом катере отправились к месту службы, еще не догадываясь, что это такое. Вышли на причал, уже темно, нас встречает дежурный офицер. Просмотрел документы, сказал: «Идите вот на тот корабль». Смотрим: кораблей, орудий, громадин не видим. Стоят какие- то шхуны, посудины явно гражданского вида. «Это корабль!?» — «Да, это корабль!». Вахтенный вызывает дежурного офицера, тот нас отводит в каюту врача. До утра других офицеров на «корабле» не будет. Размещаемся, с тоской смотрим друг на друга и понимаем, что мы влипли, что нам предстоит плавать, что в медицинскую часть, где хоть какая-то работа по профессии, мы не попали. Зовут на ужин, потом в кают-компании вместе с матросами смотрим кинофильм. Спим.
Утром меня вызывает командир — капитан-лейтенант Бутаков Илья Петрович, молодой, 28 лет, примерно 165 см роста, красивый брюнет с усиками («смерть девушкам!») и представляет офицерам: старпом — ст. лейтенант Галков Леонид Иванович, штурман ст. лейтенант Широков Владимир Леонидович, начальник радиотехнической БЧ капитан-лейтенант Крылов Александр. Объявляет, что я должен быстро принять дела у фельдшера, т.к. в начале ноября должен состояться поход. Я знал, что между* СССР и США из-за размещения советских ракет на Кубе отношения дошли до крайней черты напряженности. На корабле мне рассказали, что три наши океанские подводные лодки, посланные «скрытно» под водой на Кубу, американцы сопровождали надводными кораблями по всему маршруту, и те вынуждены были всплыть. Но к ноябрю все это закончилось… Фельдшер, мужчина лет 50, оказался предвоенного призыва, войну провел на Северном Флоте. Начальство решило поменять всех офицеров-фельдшеров на врачей-лейтенантов. Через день в часть прибыл мл. лейтенант Виктор Якушин, который 3 года назад закончил Ростовское речное училище и уже плавал механиком. Все-таки земляки, так что мы сразу с ним сошлись при более тщательном осмотре нашего корабля изнутри, потом п снаружи, оказалось, что это была рыбацкая шхуна, изготовленная в ГДР (Германской демократической республике), рассчитанная ни типаж в 1,5 десятка человек, с каютами для рыбаков и с трюмами для рыбы. Водоизмещение — 900 тонн. В корме — кают компании для офицеров, камбуз (кухня). Один общий туалет (как раз около моей каюты) на два очка и 2 душа-туалета: у командира (его каюта наверчу в надстройке рядом с рубкой) и у старпома. Душ для команды на I рожна дверь из коридора над машинным отделением. и последний дни. октября объявляют, что сразу после ноябрьских праздников ноября 1962 г., идем в плавание. Спешно еду на медсклад, получаю медикаменты, спирт, перевязочные материалы и т.д.. дткг малый операционный набор. Получаем зарплату: мне дали за три месяца — с октября по декабрь. Понимаю, что до первого года точно проплаваем, хотя уже пошел слух, что будем в Атлантике около Англии, Франции. Пока еще не понимаю, куда я попал, и какие задачи будем выполнять. Зарплату получил из расчета 215 р. в месяц. Сказали, что в походе будут платить еще и «походные» — 20%. А я и так был поражен сверх меры, т.к. мои сокурсники с «гражданки» уже писали, что получают не то 60, не то 70 р. в месяц! Так я по сравнению с ними просто Крез! Гут же отослал родителям в Ростов 300 р. (они инженеры, получали по 80 р.).
10 ноября мы двинулись в поход. За неделю до этого мы совершили пробный выход по Кольскому заливу до острова Рыбачий. Все прошло хорошо. В Баренцевом море был шторм 3-4 балла, и нас закачало. Сутки плывем — тошнит, есть противно, едят только бывалые моряки. А так как большинство были новички, и команда, и группа из сухопутной радиотехнической части, то всех рвало. Морячков определили в два трюма, где были оборудованы койки в 2 яруса и сделан коридор почти до. машинного отделения. Там же были поставлены телетайпы, аппараты для перехвата радиосообщений, прослушки и другая техника. Офицеров расселили по каютам. Огибали Норвегию, видели маяки, очертания берегов, входы в фиорды. Штормовая погода держалась трое суток, и все это время мы голодали. Кок готовил только селедку, отваривал картошку и открывал банки с солеными огурцами. Ночью рядом с моей каютой громыхала дверь гальюна (туалета), которую часто забывали прикрыть. Все просыпались, и начиналась «игра нервов»: кто не выдержит и первым выбежит закрыть эту дверь! Иногда кто-нибудь не выдерживал и изливал содержимое желудка, не успел добежать до гальюна. Но морской закон суров: нагадил — убирай сам! И никто не обращал внимания, что морячок с бледным лицом, «шившими глазами и повторными позывами тошноты, еле передвигается. На четвертый день шторм стих, просветлело, и мы ожили; появился аппетит, начали выходить на палубу и проявлять какие-то признаки активной жизни. Вдруг появился самолет и начал нас облетать, потом пикировать на нас спереди, сзади, с боков. Мне сказали, что это патрульный самолет норвежской береговой охраны «Орион». Выглядел он очень большим, когда пикировал, и казалось, вот-вот врежется в нас. Тут же объяснили, что летчик знает, кто мы и просто играет, имитируя атаку. Я спросил: «А кто мы?» Сказали, что мы — корабль радиоэлектронной разведки, относимся к разведке Северного флота, что наша задача — ловить в эфире все, что удастся, фильтровать и посылать сообщения в базу, особенно, касающееся подводных американских атомных и обычных океанских лодок: их выход на боевое патрулирование, маршрут следования, смена отдежурившей лодки и т.д. Обещали, что увижу и американский флот во время перехода в Средиземное море. Я поинтересовался, могут ли нас потопить? Собеседник немного подумал и сказал, что это вряд ли, т.к. мы не боевой корабль, что нет состояния войны, и даже в момент Карибского кризиса, когда чуть не дошло до третьей мировой войны, никто друг друга не топил. И вообще, американцы — нормальные люди: мы ведем разведку их сил, они — наших. Это меня немного успокоило, тем более, что я уже и сам догадывался, что у нас не обычная военно-морская служба, особенно по виду нашей посудины. Объяснили, что для нас официальное прикрытие такое: мы гидрографическое судно «Теодолит» с оформленными документами. Про себя я подумал, что военные гидрографические суда выглядят по другому, да и столько антенн как у нас, у них не должно быть, но сомнения оставил при себе.
Дотопали до Фарерских островов. Издалека они выглядят как скалы в океане. Когда подошли ближе, увидели небольшие долины, в одной из них — уютный маленький городок, похожий на сказку: небольшие дома в 1-3 этажа, разноцветные крыши как в иллюстрациях к сказкам братьев Гримм. Мне объяснили, что на Фарерах и в Норвегии стоят американские подводные ультразвуковые станции слежения, которые по шуму, издаваемому подводными лодками, определяют их прохождение.
Опять заштормило, и мы подошли ближе к берегу и укрылись от ветра. Получаем задание проследить за американским кабелеукладчиком «Mischion Capystrano» (Мишн Капистрано). Находим: громадная посудина водоизмещением тысяч на 25 т, мы перед ним как козявка. Пристроились около него. На третий день поднимаем из воды плавающие сзади него какие-то свергки, бумаги размокшие (выкинули мусор за борт, что для военного корабля недопустимо). Начинаем разбираться, переводить с английского языки. У меня в анкете было написано: читаю и перевожу с английского со словарем, поэтому привлекли и меня. Для перевода мне достались бумаги по финансовой части, в т.ч. ведомости на выплату зарплаты. По ним американский флотский лейтенант получал 2,5 м.н долларов. Тогда 1 доллар в СССР по официальному обменному курсу стоил 80 копеек, рубль был неконвертируемым, и обменять рублями им доллары можно было только при разрешенной загранпоездке. Пересчитали, получилось 2000 рублей ! Дни нас это было потрясением! Такой зарплаты даже командир атомной подводной лодки не получал, он получал около 1000 руб, Командир нашего судна получал в походе 500 рус» , офицеры гораздо меньше, я, как молодой врач, 240 руб. До 1964 г. зарплата начинающею гражданского врачам платили 62 р. 50 к., потом 80 и 90 руб. Люди, и основном, жили бедно, но не понимали этого. Не так давно закончилась война, мы победили! До сих пор в городах после оккупации много разрушенных домов, многие живут в бараках. Но мы строим социализм. Н.С. Хрущев, первый секретарь ЦК КПСС, объявил о построении материально-технической базы коммунизма в СССР, и к 1980 году каждая семья будет иметь отдельную квартиру. А в это время на Западе, как нам внушали, страдают трудящиеся, их эксплуатируют капиталисты, и они мечтают, что у них тоже когда-то будет социализм. Венгерское восстание 1956 года нам преподносили, как попытку Запада вырвать народ из счастливого социализма: «Не отдадим! Мы со всех сторон окружены врагами! Они желают нашей гибели! Но мы будем крепить нашу оборону, ничего не пожалеем для Армии! Будем поддерживать страны социализма и дружественные нам страны!» И люди этому верили.
По сравнению с моими коллегами, гражданскими врачами, я «купался в роскоши», моя зарплата составляла: 110 р. — оклад, 55 р. (50%) — северная надбавка, 50 р. — за звание лейтенанта, 33 р. (30%) — за нахождение корабля в строю. В море прибавлялось еще 22 р. (20%) — морские, итого 270 р. За вылетом подоходного налога в 13% и 6% налога на холостяков на руки 1 получал 218 р. 70к., это было в три раза больше зарплаты молодого гражданского врача. Кроме того, мне как морскому офицеру, на корабле был положен дополнительный паек: сахар, печенье, масло, чай, рыбные консервы (печень трески, севрюга и др.). И ел я на корабле бесплатно за положенные пайковые, которые официально стоили 20 руб. Кроме этого, я получал бесплатно летнее и зимнее обмундирование, нательное белье, обувь, ткань и деньги на пошив парадной одежды. Получении форменных фуражек с низкой тульей мы, как это принято «сейчас но всех родах войск, заказывали фуражки с высокой тульей, новому то по считайте» особым шиком.
Почти каждый день в компании устраивали киносеанс в две смены. Взяли в поход больше 20 старых фильмов, естественно, смотрели а то . Офицерам я как-то прочитал стихотворение Константина Симонова «Жди меня», очень популярное и на фронте, и в тылу во время войны. Оказалось, что многие его не знали, и даже попросили написать текст, некоторые посылали женам. Отмечали Новый год, День Красной Армии. На эти праздники командир просил у меня медицинский спирт, и большинство офицеров пили его не разбавленным. тоже, спеша приобщиться к морским традициям, испытал на себе его действие. Когда спирт оказывается во рту, то наступает спазм, и дальше он не идет, перехватывает дыхание, и нужно усилие, чтобы проглотить эту гадость. Но постепенно приспособился.
Так мы болтались в Северной Атлантике до начала марта 1963 года. Поход продлился 111 суток. По возвращении нас встречали начальство, оркестр, наш ко1ф приготовил торжественный обед. После отчетов все офицеры «свалили» к семьям, а меня оставили дежурным с обещанием отпустить в Мурманск на выходные. В середине марта всех офицеров кораблей отряда ; и руководство отряда созвали на политзанятие. Замполит говорил о военной подготовке, Карибском кризисе, постоянной готовности к войне, о «превентивном ударе» — основе тогдашней военной доктрины. К тому времени я уже знал о трагическом происшествии в январе 1962 г. в г. Полярном на базе обычных средних подводных лодок. При погрузке боевых торпед каким-то образом две из них бортанули , и погибло более 80 человек. Но на политзанятии мы говорил^ о том, что если будет установлено, что американцы («вероятный противник» — выражение применялось для гражданских и официальной прессой, а в армии говорили прямо) готовятся к нападению, то необходим упреждающий удар, чтобы они не застали нас врасплох, как в 1941 г. при нападении немцев. Выступающие поддержали вал и это положение, и, казалось, говорить-то больше незачем. Тут меня как «черт дернул», я попросил слова и говорю, что так можно здорово ошибиться, что развертывание сил и средств может означать просто военные маневры, что эта доктрина неизбежно ведет к войне, т.к. можно случайно ее спровоцировать. Все оживились, начали по очереди говорить, что я ошибаюсь, приводили одни и те же старые аргументы. Замполит и парторг напряглись, дело серьезное — офицер засекреченной воинской части выражает несогласие с «генеральной линией партии». В то время это могло окончиться, в лучшем случае, увольнением и «волчьим» билетом. Когда я понял, что вот-вот начнут «принимать меры», и объяснил, что это не моя точка зрения, а мнение авторов стало из свежего номера журнала ЦК КПСС «Международная жизнь». Не замолчали. Шок!! Занятие окончилось. Больше меня на такие заседания никогда не приглашали.
В середине апреля поставили пас на ремонт в Мурманске. Через несколько дней приходит телефонограмма с базы, что на мое имя получена телеграмма о смерз и отца Он умер в Мытищах в коммунальной квартире (комнат 20 кв.м на 4-х взрослых) своей сестры., где остановился на 3 дня но по пути в медицинскую академию в Ленинграде . Я вылетел в Москву, но отца похоронили накануне. Узнал подробности: у него случился инсульт, и за сутки он умер. Похоронили на кладбище в Перловке, где за год до нового хоронили мою бабушку, его мать (ома тоже умерла от инсульт в течение суток). Через два дня мы с мамой и сестрой, прилетевших на похороны из Ростова и Воронежа, улетели в Ростов. Неделю спустя я полетел в Минск к Миле, с которой познакомился год назад на Юге. Не семья приняла меня очень хорошо, как-то сразу установился контакт с ее родителями, т.к. отец был доктор медицинских наук, мать врач. Оставили ночевать у себя, утром ушли на работу, а мы с Милой гуляли по городу. Через два дня улетел в Мурманск.
В июле-августе 1963 года у меня был отпуск, а в это время в Ростов из Ташкента прилетели моя тетя (сестра мамы), ее муж и дочь Оля (моя двоюродная сестра). Через несколько дней моя родная сестра пригласила нас с Олей к себе в Воронеж, где она работала экономистом после окончания ростовского института народного хозяйства. Жила она в общежитии, но т.к. было лето, ее «сокамерницы» (еще 3 девушки) были в отпуске, и мы разместились у нее в комнате. Посмотрели Воронеж, мне он понравился. В конце отпуска на неделю я полетел в Литву, в Друскининкай, где с родственниками отдыхала Мила. Уговорил ее и родственников разрешить нам небольшое турне по Прибалтике: Вильнюс, Рига, Таллин. Останавливались в комнатах для авиапассажиров в аэропортах (она в женской, я в мужской). Прибалтика нас поразила, настолько все было непохоже на СССР: и архитектура, и быт, и особенно люди. Какие-то они были свободные, полны достоинства и откровенно не любили русских, отношение — холодно¬корректное. Разговорился с одним латышом: «Социализм, конечно, хороший строй. При нем воровать можно!! А вот в старой Латвии воровать было нельзя! За это жестоко наказывали. Поразили «кофики» (кафе) в Риге и Таллине. Были в «Старом Томасе», был день, зашли, сели, немногие посетители смотрели на нас как-то странно. Потом на маленькую эстраду вышли три музыканта и заиграли национальные мелодии. Вдруг слышим, люди начали подпевать, а потом пели уже все. Пришли еще посетители, и уже весь чал пел, была какая-то особая атмосфера (теперь называют «аура»), которая захватила и нас. На душе стало легко, все заботы отлетели, и тоже хотелось петь. Вечером пошли в ресторан «Глория». Заходим, ко мне подходит метрдотель и тихо, чтобы не слышала спутница, говорит: «Молодой человек, у нас принято, чтобы дама была в чулках!». Когда сообщил об этом Миле, она восхитилась: «Надо же! Европа!» Побежали покупать чулки, по все было уже закрыто, в ресторан мы так и не попали, удалось пристроиться в кафе. Вернувшись в Друскининкай, сдал дочь прямо в руки встревоженной приехавшей маме и улетел.
В 1963 году, когда наша посудина стояла на ремонте в Мурманске, командир приказал мне принять дела у баталера (интенданта). Обычно эту обязанность по снабжению продовольствием, военной формой и прочим исполняли сверхсрочники с большим стажем службы, нередко воевавшие в Отечественной войне. Они проходили курс подготовки, т.к. очень важна отчетность, возврат тары, списание продуктов, хранение овощей и многие другие премудрости, освоив которые можно было жить очень неплохо (и семье тоже). А у нас был сверхсрочник, два года назад окончивший срочную службу и непонимающий всех тонкостей этого дела. Я знал, что ему предъявлены большие претензии по отчетности, хранению и сдаче тары, и он срочно подал рапорт на увольнение. А нас, врачей, еще при учебе в Архангельске предупреждали, что командиры кораблей и, особенно, подводных лодок, часто предлагают своим врачам заниматься этим делом: «Все равно тебе делать нечего, так хоть чем-то будешь занят». Так что уже психологически подготовленный я решительно отказался от этого предложения, и как ни стращал меня командир, ничего у него не получилось. Через пару месяцев он уговорил одного «доку» в этом деле зав. Прод-базой на берегу мичмана Кузнецова, мотивировав тем, что он моряк, а в море ни разу не был, и пора получать значок «За дальний поход» (им награждали всех, кто плавал в Атлантике не меньше 1,5-2-х месяцев). Тот согласился и прижился у нас. Он мне потом много рассказывал про тонкости профессии, как можно почти законно иметь «навар». Например, хранение овощей: там дается определенный процент отходов при хранении. А он у себя на базе имел стеллажи, т.е. хранил не в мешках, постоянно организовывал переборку и практически не имел отходов. И этот сэкономленный процент он реализовывал. Или про таблицу замен продуктов, круп, овощей: оказывается, макароны можно менять на рис и наоборот. По этому поводу он рассказал историю, как в 50-х годах индонезийцы (с которыми тогда была дружба) прибыли на Северный Флот за эсминцами, подаренными нами. Небольшая группа обеспечения при перегоне состояла из наших моряков, и интендант одного из эсминцев догадался спросить у переводчика, что едят из круп в Индонезии. Оказалось, что кроме риса — ничего. 11а складах он выменял, сколько мог, на макароны рис. Первые педели похода прошли хорошо. Когда же рис закончился, приготовили макароны по-флотски. Не едят! Выплевывают!! На третьи сутки доложили их старшему офицеру, который в кают-компании лопал рис. Он пришел в кубрик, где жили и питались матросы, отдал какую-то команду, и моряки начали, давясь, глотать эти макароны.
В 1964 году, в начале января, я получил отпуск, т.к. нас предупредили, что весной-летом нам предстоит поход. У меня был бесплатный, и я решил, не предупреждая, лететь к родственникам в Ташкент. Моя мать была родом из Ташкента, ’там жили две ее сестры и брат с детьми, хотелось всех повидать, а с некоторыми познакомиться. Прилетаю: настоящая зима, снег, температура около 10° мороча. В 3-х комнатной квартире тети Ани была только се дочь Оля, которая меня радушно встретила. Я тут же лег спать — сутки летел с пересадкой в Москве, да еще разница во времени 4 часа. Пришла тетя, и Оля стала ее разыгрывать, мол это товарищ Валеры (ее брата также зовут как и меня, он закончил геофак ТашГУ, работал геологом, и его друзья часто у них ночевали). Я спал лицом к стене, но тетя узнала клетчатую рубаху и сказала: «Это же Валерий ростовский!» Потом пришли дядя и мой брат. Вечером я надел пальто брата для конспирации, и мы пошли к семье дяди Иосифа. Семья его жила в халупе, доставшейся от дедушки и бабушки (дед умер после войны, а бабушка в 1961 г., она приезжала к нам, когда мы еще до 1953 г. жили в Астрахани). Приходим, дома одна моя сестра Галя, с которой мы еще не встречались. Брат представляет меня как своего друга. Галя, которая учится в 10-м классе, смотрит на меня, вдруг вскрикивает: «Я за мамой, она у соседей!», и убегает. Мы поняли, что она меня узнала (в сентябре 1962 г., когда мы надели парадную форму и фотографировались в Архангельске, я разослал фото всем родственникам, и мои сестры в Ташкенте, оказывается, представляли меня как киноартиста! Прибежала тетя, маленький сын Саша, потом пришел дядя, и веселились до самой ночи.
Дядя Иосиф, 1918 года рождения, был очень интересный человек. Взрывной характер, холерический темперамент толкали его нередко на необдуманные поступки. Во время войны он быстро попал в штрафбат и много мне рассказывал об этом: о заградительных отрядах позади штрафников, нравах штрафников, кровью искупить вину перед Родиной» с посылкой через минные поля, наступление без артподготовки. Тогда это было совершенно секретно и нигде об этом не говорилось. Он составил мне программу пребывания. На следующее утро мы ехали па машине в один конец города за узбекскими лепешками, потом на другой конец ели суп-шурпу из баранины. На следующий день — узбекский плов (из-за хлопкового масла нам он непривычен), дыни, виноград. Приемы у родственников… Посетили кладбище, могилу дедушки и бабушки. Саманные домики узбеков, огороженные дворы, арыки, Комсомольское озеро я увидел старый Ташкент. Уже на следующий год было мощное землетрясение, и Ташкент был разрушен. Потом его восстанавливала вся страна, и когда я попал туда в 1981 году, это был уже совсем другой город.
Через неделю я вырвался в Ростов. Потом в конце отпуска по пути на север решил заехать в Минск к Миле. Поехал на поезде, устроился в гостиницу. К тому времени я понял, что у нее кто-то появился: она писала про ухаживания парня, тоже студента мединститута. Родители встретили меня хорошо, Мила тоже, но уже не так радостно, как раньше. Потом познакомился с юношей, мы втроем сходили в филармонию, и я понял, что это все!.. Улетел к себе, написал последнее письмо, и мы расстались.
Летом началась подготовка ко второму походу. Как-то застал вестового командира за чисткой обручального кольца. Спрашиваю Илью Петровича, что случилось? Он объяснил, что кольцо золотое где- то потерял, а для жены носит из меди, которое приходилось регулярно чистить, чтобы блестело. Я спрашиваю, а не проще ли купить снова золотое? Он говорит, что не намерен тратить 40-50 руб. на такой пустяк, да и в море оно ему ни к чему.
Осенью вышли в поход. На этот раз с нами пошел какой-то капитан III ранга, думали, что проверяющий. Но потом выяснилось, что нашего молодого командира, 27 лет, готовят к другой карьере — поступлению в Академию генштаба, а это новый наш «командующий», т.е. он должен освоить тонкости работы и принять командование уже в море.
Покрутились около Англии, потом спустились к Франции в Бискайский залив. В начале октября ко мне подходит моряк из оперативной группы, которая жила и работала в трюме на аппаратуре, протягивает мне распечатку с телетайпа на английском языке — информацию для ВМС США. Там сообщалось, что в Кремле прошел Пленум ЦК КПСС, на котором сняли с поста Первого секретаря ЦК Хрущева Н.С., и что готовится новый закон о воинской обязанности в СССР — служить не три, а два года для призывников срочной службы. Я перевел и рассказал матросам о содержании. Вечером в кают-компании командир начал со мной разбираться, мол, как я смел говорить об этом матросам? Почему я поверил американскому радио? Все это неправда!! Это провокация со стороны американцев! Я отвечал, что эта информация предназначена не для нас, а для самих американцев, и никакого смысла им нет провоцировать своих. Мне категорически запретили вообще говорить на эту тему. Чрез три дня наше радио сообщило о Пленуме и о снятии Хрущева. Комментариев со стороны командира и, тем более, офицеров не было. Они были убеждены, что пока не сообщат информацию наши, никому верить нельзя, т.к. враги только ищут повода, чтобы нас обмануть и спровоцировать. Новый закон о всеобщей воинской обязанности был принят только в 1968 году.
В этот поход мне дали усиление в виде капитана медицинской службы хирурга из главного госпиталя флота в Североморске Олега Волохова, 32 лет. Оказался, хороший мужик, штангист, работяга. Ему быстро надоела наша повседневная экзотика, и он предложил кого-нибудь прооперировать, тем более, что он захватил из госпиталя стерильный набор «малый хирургический» и две биксы со стерильным материалом для двух операций. Я пытался отговорить его от этой идеи, т.к. считал, что должной стерильности в кают-компании (а больше подходящего помещения на нашем судне не было) все равно не будет. А тут как раз «подоспел» матрос с приступом аппендицита. Я предложил, как обычно мы судовые врачи делали, проколоть антибиотики и сдать больного на плавбазу, где есть хорошая медслужба с операционной, хирургами и нормальными условиями для послеоперационного ухода. Но Олег уперся, его поддержал командир. Послали радиограмму на базу о необходимости срочной операции, получили разрешение. На следующий день погода была отличная, в океане — штиль. Развернули операционную, Олег оперировал, я ассистировал, за операционную сестру поставили толкового старшину. Все получилось удачно, и командование было извещено о благополучном исходе. Годом позже мне рассказали историю с одним врачом, — он вместе с нами проходил учебу в Архангельске и попал на подводную лодку. В походе у него самого возник аппендицит (сам поставил диагноз). Решил оперировать сам себя, чтобы не прерывать боевого задания, не всплывать, не обнаруживать себя. Так как наверху был шторм, лодка была в подводном положении. Развернул операционную, лег, инструменты подавал обученный в госпитале старшина. И врач сам себя прооперировал. Боевое задание не было сорвано. «Злые языки», правда, потом говорили, что никакого аппендицита не было, что он только сделал разрез до кишки, и с отростком не связывался, т.е. избежал самой ответственной части операции, что он заранее припас чужой аппендикс в формалине для доказательства. За этот героизм его наградили орденом Красной Звезды и присвоили внеочередное звание майора м/с.
Плывем по Бискайскому чал иву, шторм за штормом, сильный ветер, волны высотой метров с 5ти этажный дом. Кажется, что еще одна волна, и корабль накроет, и мы уже не выгребем. По проходит очередная волна, мы оказываемся в глубокой впадине между волнами, и в этот момент они нависают спереди и сзади. «Душа в пятках», так как к этому нужно привыкнуть, а наша посудина такая маленькая… Идем под острым углом к волне, чтобы нас не накрыло и не завалило на бок. Думаешь, а если вдруг откажет двигатель, но такие мысли отгоняем. Выясняется, что мы не просто штормуем в заливе, что у нас есть боевое задание: разведать американскую базу атомных подводных лодок в испанской Роте. Я уже читал в наших газетах об этой базе. По этому случаю был большой литературно-психологический подъем у экипажа. Как же! Испания! Кадис! Гвадалквивир! «Ночной зефир струит эфир! Шумит, кипит Гвадалквивир!» Потом уже узнал, что Роту (рейд, защита, причал, строения на берегу) пытались разведать наши «рыбаки» Балтийского и Черноморского флотов, но их испанцы и американцы даже не допустили к фарватеру, и это почетное и трудное задание передали на Северный Флот. Отцы-командиры разработали план, и рано утром, дождавшись испанского рыбака (шхуну), пошли вслед за ним, как будто бы в Кадис. Естественно, никаких флагов на мачте у нас не было, т.е. два рыбацких судна возвращаются с моря в Кадис. Затем сыграли боевую тревогу: все на своих местах по боевому расписанию. Я в кают-компании разворачиваю пункт медицинской помощи. Когда слева показывается Рота, наша посудина поворачивает налево и «на всех парах» (максимум 15 км/ч!?) устремляется туда. Ждем, что будет? Я не выдержал и побежал в рубку. Все офицеры возбуждены, двое стоят с фотоаппаратами и фотографируют открывшуюся перспективу. Минут через 15 появляется легкий самолет и начинает заходить на нас с разных сторон. Идем дальше, уже видим вход в акваторию базы и что от причала отходят два военных катера, да из Кадиса что-то движется. Понимаем, что пора сматываться, а то могут захватить, тем более, что мы находимся в территориальных водах Испании. Поворачиваем на обратный курс. Впоследствии сделали большой фотомонтаж из снимков и зрелище оказалось впечатляющим: видны причалы, две атомные лодки, около них здания на берегу. Когда обсуждали до этой авантюры возможные осложнения, у командира спросили: «А если встретим американскую атомную лодку, что будем делать?» — «Будем атаковать» «Но, ведь у нас малый тоннаж, и ущерб от удара по корпусу будет незначителен» — «Все равно, хоть как-то повредим наружный корпус, лодка пойдет на ремонт, и мы сорвем боевое задание!» Тут уже я не выдержал: «Товарищ командир, ведь будет международный скандал, мы же не в состоянии войны! Нас вынуждены будут наказать!» — «Ничего! Для вида, может, и накажут, но потом наградят!» Впоследствии за эту операцию, оцененную командованием как блестящую (как же! «Утерли нос» двум флотам!!!), командир был награжден орденом Красной Звезды. Отпраздновали эту операцию грибным супом за обедом.
С грибами получилась интересная история. Я был в отпуске зимой IУ64 года, и все думал, что же я буду делать на севере летом? Ну газеты и журналы читать, редко выбираться в Мурманск. А что еще? И вдруг читаю в журнале «Наука и жизнь» за 1964 г. №3-6 размышления писателя В. Солоухина «Третья охота» о грибах, их собирании, приготовлении, различных настойках. Я уже питал доверие к этому писателю, т.к. прочитал его рассказы «Владимирские проселки, видел его выступления но телевизору. И я «заболел» грибами. Летом я и нисколько офицеров и матросов собирали грибы, варили супы, жарили их с картошкой, заготавливали их на зиму. Сам процесс собирания был увлекателен. Ходишь по сопкам, народу мало, т.к. от Полярного далековато, а из нашего поселка почти никто в начале нашей «эпопеи» не ходил. Деревья низкорослые (Заполярье!), белых грибов нет. Но нет и ядовитых! Подосиновики, подберезовики, сыроежки, маховики. Собирали и днем, и ночью. Л в Заполярье ночами светло — белые ночи! Солнце не заходит до 24 часов. В городах и поселках люди гуляют, играют в волейбол. Ели мы в океане грибы и вспоминали лето…
После подвига с Ротой наш командир сошел на плавбазе, и в командование вступил новый командир. Он старался держаться строго, но мы как-то сразу его «раскусили», просто на себя напускает, а мужик не злой. Хочет показать себя мореманом, прошедшим огонь и воду, особенно перед нами, пришедшими с гражданки (я, механик, старпом, который после увольнения в запас, успел глотнуть воздух вольной гражданской жизни). Он был худощав, 160 см роста и смотрелся не очень надежно. Почти сразу мы поняли, что он «не дурак выпить», а выпив, начинал травить флотские байки, часто выдавая их за происшествия с ним. По сравнению с нами он был стариком — 42 года, жене было 27, дочери 5 лет. О них он говорил с нежностью. Первое серьезное испытание для него случилось при возвращении на базу. Налетел шторм, мы были уже рядом с о. Кильдин, всего-то ничего до Кольского залива, и вдруг заглох двигатель. Хорошо качает, волны зависают над нами, подкидывают и проходят дальше. Нас крутит в разные стороны, качка становится боковой. Временами кажется, что корабль «хлебнет» воды и из наклона уже не выйдет. Все в большом напряге, но мотористов не беспокоим, т.к. они все там в машинном отделении, и если, не дай бог, случится что-то нехорошее, то им в первую очередь каюк! Отгоняем пи мысли. Ведь и остальным будет то же самое. Шлюпки спустить не успеем. Даже если оденем спасательные жилеты, не поможет, т.к. температурп воды 4″С, и нас хватит минут на 10-15. Даже если дадим по радио SOS, то спасатель к нам не успеет, да и командир не разрешит этого делать побоится начальства, как будто утонуть легче и приятней, чем вызвать начальников.
Потом, уже в 1967 году до нас доходит трагическое известие, как в шторм началось обледенение одной из наших шхун, шедшей на дежурство на о. Шпицберген. Натянули тросы, матросы в жилетах при жуткой качке пошли скалывать лед, и одного смыло. Я его знал: в одном из походов он был в опергруппе у нас, мы с ним беседовали, играли в шахматы. Он был племянником знаменитого гроссмейстера и пианиста Марка Тайманова (кстати, тоже Марк Тайманов).
Через два часа удалось запустить двигатель, и мы благополучно дошли до базы. Я потом спрашивал командира: «А что было бы, если бы не запустили?» — «Обязательно бы запустили». Я повторно задал вопрос. Он посмотрел на меня: «Погибли бы геройски, но SOS я бы не дал!» Мне стало нехорошо.
После этого похода начальство расщедрилось и пообещало послать нас на отдых в Сочи (как положено было экипажам атомных подводных лодок после походов). Правда, быстро выяснилось, что даже зимой туда попасть невозможно. Тогда нас послали в Дом отдыха Северного Флота на Кольском полуострове. Зима, много снега, лыжи, отличная еда. Что еще надо для экипажа? Надо бы девушек, но их нет. 2 недели пролетели незаметно, а потом выясняется, что основательно «полетел» двигатель у будущего дежурного корабля, и посылают нас в море.
Ранней весной 1965 г. мы вышли в поход. Мне уже было привычно, как-никак — 3-й поход. Но те же привычные трое суток тошноты, а потом все нормально. На этот раз шли даже с большими надеждами на неизведанное, т.к. выдали одежду для тропиков: шорты, рубашку, панаму. Сандалии матросы мастерили сами. Когда прошли север Европы, командир объявил, что плывем на запад к Канаде и США. Спустились ближе к экватору, стало жарко. Пользуясь погодой, загорали на палубе, оборудовали души забортной воды, и когда нас не облетали самолеты дозора разных стран, наслаждались теплом, солнцем, отсутствием обычной рабочей напряжении у берегов, т.к. во время перехода напрягались только вахты (рабочие смены). Немного расслабились. Как-то во время обеда командир обратил внимание на то, что любимая им отбивная на косточке кажется ему знакомой. Он говорит: «Что за черт! По-моему, я уже видел эту косточку?!» Вызвал кока, предъявляет ему претензию, что косточка почти не держалась в мясе, и что он ее уже видел и не один раз. И кок раскололся! Он сознался, что боялся положить командиру какую-либо костомаху, и т.к. командир похвалил как-то эту кость, он и но выбрасывал ее, а аккуратно обрамлял мясом и подавал. Командир зашелся в крике, объявил коку трое суток гауптвахты, но в море ее нет, а потом как-то забылось. Через несколько дней сидим после обеда, разговариваем, командир рассказывает очередную морскую историю и вдруг говорит о каком-то моряке — «Настоящий ловелас!» Мне показалась какая-то нестыковка в этом определении и характере действий персонажа рассказа, и я спросил: «А что такое ловелас, товарищ командир?» Он подозрительно посмотрел на меня, т.к. уже знал мой характер, что я часто задаю вопросы «с подвохом», и подозревая, что я замешан в происшествии с косточкой (я действительно посоветовал коку не выбрасывать понравившуюся кэпу косточку). «А ты что, не знаешь?» — «Не знаю!» — «Ну, это как тебе объяснить, ну настоящий морской волк!!!» После нескольких минут молчания (все офицеры обомлели), когда я безуспешно боролся с приступом смеха, у меня начался истерический хохот. Я рыдал от смеха минуты 2-3, потом мне стало неловко, но остановиться я не мог. Цепляясь за переборки и всхлипывая, я добрался до двери, еле перешагнул комингс (высокий металлический порог) и вывалился в коридор. Хохотал там минут пять…
Приплываем в Саргассово море. Жарко… Поступила команда «готовиться к купанию в море. Выключили двигатель, но корабль по инерции плывет. Человек десять, в том числе и офицеры, не дожидаясь команды и спуска шлюпок за борт, прыгнули. Минут через 5 они были уже в 150-200 метрах сзади, шлюпки только спустили. А после месячного похода физических сил меньше. И тут видим, что появляются плавники, ~и понимаем — акулы! Когда шлюпки добрались до купальщиков, те орали «благим матом», а парочка акул описывала круги вокруг них. С тех пор установили железный порядок: в штиль сначала спускаем шлюпки с автоматчиками, и только после этого — прыжки за борт.
Через трое суток подошли ближе к берегу и начали «дежурить» около Канады, восточного побережья США. В Карибское море не заходили. По телевизору ловили передачи из южных штатов, но без звука. Однажды лицо актера в музыкальном фильме показалось мне знакомым, и я догадался, что это Элвис Пресли. Иногда в каюту через маленький иллюминатор вечером заскакивала летучая рыба, иногда ловили и жарили макрель. Она нас поразила: когда ее тянешь из воды (3-5 кг), она отливает всеми цветами радуги, а потом на палубе тускнеет. Попадались кальмары, луна-рыба. Однажды решили поймать акулу. Сделали немыслимый железный крюк и нанизали на него кусок мяса. Поймали трехметровую акулу, вытащили нас на палубу. Что с ней делать? Мясо есть нельзя. Я вспомнил, что есть китайское блюдо из плавников акулы. Вырезали плавники, а гак как запах был специфический, то я поставил отмачивать их в кастрюле с водой на шкафут (боковой проход справа и слева у надстройки). Утром встаю, иду туда, а плавников нет. Кто-то ночью из-за противного запаха выкинул плавники в океан. (Будучи в отпуске в Москве зашел в ресторан гостиницы «Пекин» и попробовал их что-то слизистое и непривычное).
Основной задачей у нас было контроль прихода-ухода атомных подводных лодок в Норфолк и впоследствии «сопровождение» американской эскадры в Средиземное море на смену дежурной эскадры. С заправкой на плавбазе нас задержали. Наш интендант- мичман, который уже лет двадцать прослужил на берегу, и решил вдруг поменять карьеру и заработать значок «За дальний поход», брал запас продовольствия, исходя из периодичности заправки в море 1-1,5 месяца. А тут получается, что заправка отодвигается, а у нас уже пошли в ход консервы из неприкосновенного запаса. Командир докладывает начальству, что заканчивается вода, топливо, продовольствие. В ответ: «Ваши данные очень важны, сейчас мы не можем снять вас с дежурства для заправки. Продолжайте!» Командир собрал совещание. Решил отменить помывку экипажа (1 раз в две недели), утром пресную воду давать только на 10 минут, готовить еду из концентратов, которые были с 50-х годов. Хитрый мичман взял их на складе в базе перед походом, они были уже давно списаны, но не уничтожены, и снабженцы «провернули» какую-то выгодную махинацию. Но кушать было больше нечего, и я сказал, чтобы приготовили для меня пробу из этих запасов. И каждый день я начинал первый есть очередную порцию из этих концентратов, решая, годится или нет. А ничего другого не было и ели бы в любом случае. Так прошло еще 2 недели. Наконец, поступает команда идти на заправку на Джорджес-банку в 180 милях от Нью- Йорка. Пришли. Громадный борт плавбазы в 30 тыс. тонн и мы, как козявка, рядом. Спустили на тросе сеть к нам на палубу, мы с внешней стороны вцепились в нее, и нас 5 человек подняли наверх. Все разбежались по своим службам, я пошел в медчасть. Договорился о получении необходимых лекарств, потом бегом в душевую, т.к. мы уже издали три экономили воду, и я подозревал, что нужна серьезная промывка. Нам на судно начали уже качать воду и топливо, и экипаж нуждался в душевой: можно было мыться, сколько хочешь . Выменяли на плавбазе на спирт мясо омара (кажется, на Западе его зовут лобстер), которое мы никогда в продаже в СССР не видели. Устроили пир для команды. Каждый офицер выменял скелет омара, покрытый лаком, на доске размером 50×70 см, с огромными клешнями. Я решил с этой тяжестью не связываться и взял только одну устрашающую клешню. Так как нас на плавбазе жалели из- за нашего исхудалого вида, то отгрузили нам огромного палтуса на 70 м. Кок его пожарил, и каждому достался кусок по 0,5 кг. Ничего вкуснее я в жизни не ел!
Как раз в это время нам сообщили из штаба флота, что нас перевели на подводный паек, и что удивительно, его нам сразу и прислали в ассортименте. Мы получили дополнительно к прежнему пайку для плавсостава копчености, сухое вино (60г в день), соки, пиленую воблу, галеты. Когда заправились и через два дня отошли от плавбазы (больше стоять рядом было нельзя, т.к. подходили настоящие рыбаки, и им надо было сдавать улов и возобновлять запасы), то началось… Офицеры вначале решили попробовать вино, оно поправилось. За 4 дня выпили двухмесячный запас вина для команды (офицеры поочередно шли на вахту или спать, потом приходили в кают — кампанию н продолжали употреблять). Мы лежали в дрейфе, т.к. был штиль, вокруг нашей шхуны плавали десятки пробок от бутылок, а моряки грустно на них смотрели и говорили: «А как же нам?» Решили вместо уже выпитого вина отдать им наш сок. Матросам, конечно, было жаль положенного вина, по они наладили производство браги из сахара и. несмотря на «шпион» сверхсрочниками и офицерами, периодически появлялись пьяные матросы, которых наказывали, но начальству не докладывали, т.к. прежде всего досталось бы местным начальникам.
Большинство моряков после 3-5 дней привыкания к морю хорошо переносили плавание: не жаловались на тошноту, нормально ели, спали, когда не было вахты _и работ. Был только один случай из 5 моих Походов, когда моряк так и не смог приспособиться. Это был старший лейтенант из оперативной группы, который весь поход провел в горизонтальном положении. Выходил только в туалет и месяца через полтора на посты в трюме. Кушать в кают-компании не мог, вне койки тошнило. Ему самому было очень неловко перед другими, но не мог н ничего сделать. Ему предлагали сойти на плавбазу при заправке, но он сказал, что второй раз в море он уже точно не пойдет, а первый раз надо до плавать и получить знак «За дальний поход». Работал на койке: ему с постов приносили данные, которые он обрабатывал, и честно заслужил этот знак, который вручали новичкам по прибытии на базу, и который очень ценился среди моряков. На знаке был изображен корабль на фоне моря и вверху надпись «За дальний поход». У подводников был свой значок с изображением подводной лодки.
Служба во время похода была упрощенной: вахта длилась 4 часа через каждые 8, т.е. работали в 3 смены. У офицеров по-разному: вахту на мостике в рулевой рубке делили штурман, старпом, замполит (бывший штурман) и со второго похода я. Вообще-то мне не положено было стоять на вахте, и я мог бы настоять на этом, но я сам хотел как-то приобщиться к морю, тем более, что как только определяли по приборам, а потом и визуально, появившееся судно, я вызывал капитана или старпома. Обычно я стоял только одну смену, но зато мне отдавали самую неудобную по времени вахту: с 0 до 4-х часов — «собаку», как называли ее еще с царских времен.
Поплавали мы на западе, потом приказ идти на восток. А нас опять «прижимают» запасы, но идти на Джорджес-банку далеко, и командование принимает решение заправить нас в океане с гражданского сухогруза, который вез сахар с Кубы. Встретились в центре Атлантики, пришвартовались к этому гиганту, и вдруг кто-то кричит: «Смотрите, крыса по канату лезет!» Смотрю, это животное медленно движется по канату в сторону сухогруза и спрыгивает на палубу. Врач сухогруза мне в отчаянии говорит: «Ну что ты не сказал, что у вас крысы? Мы бы надели конусы на тросы!» Выяснилось, что теперь ему надо обязательно ее поймать, т.к. если она вылезет где-нибудь в иностранном порту, грозит большой штраф. Я извинился, но это его не утешило.
Мы в свое время пытались избавиться от крыс. Отрава на них не действовала, в ловушки они не шли. Тогда в походе 1964 г. командир объявил, что за 30 убитых крыс даст по приходе на базу 10 дней отпуска с выездом на родину. Матросы с большим энтузиазмом взялись за работу. Я, врач, — контролер и судья в этом вопросе. Приносят утром, днем, один раз даже ночью разбудили и сунули труп прямо в лицо. При мне выбрасывают их в иллюминатор, иначе могут использовать повторно. История закончилась отпуском одного матроса, а потом эту льготу «спустили на тормозах».
Между офицерами обоих судов в это время происходил обмен всякой мелочевкой. Я выменял восьмицветную шариковую ручку, тогда еще диковинку в СССР. Договорились, что они нам в дополнение к припасам дадут 5 мешков сахара. Сахар был темный, тростниковый, он был сладкий, но нуждался в осветлении (что и делали потом на заводах). Когда мы предложили расписку за него, офицеры сухогруза засмеялись и объяснили, что при 25 тыс. тонн сахара у них запланировано до 20 тонн потерь при погрузке-выгрузке.
Плаваем уже 4 месяца. Фильмы, которые мы крутили каждый номер н кают-компании, уже поднадоели, письма и почта приходят только с плавбазой, книги судовой библиотеки прочитаны. Я предлагаю замполиту устроить КВН между командой корабля и командой оперативной группы. Идем к командиру, он обрадовался, т.к. надо поднимать настроение, а конца похода еще не видно. Составляю вопросник, даю «домашнее задание», все готовятся. Офицеры обсуждают с матросами варианты ответов на вопросы, капитаны команд спешно читают газеты. Ко мне приходят ходоки от корабельной команды с целью узнать «секреты», от оперативников — с просьбой отнестись одинаково ко всем. Страсти постепенно накаляются. Наступает день состязания, все одеты в лучшую форму, немного торжественны. Жюри во главе с командиром сидит за столом в кают- компании. Началось!
В самом начале было почти ровное соревнование, но потом сказались лучшее образование и большая эрудиция оперативников. И они победили! Разговоров о конкурсе хватило на два дня. А хорошее наст роение у всех держалось еще долго.
Выясняется следующее задание: определение состава эскадры, следующей из США на смену в Средиземное море. Болтаемся в середине Атлантики. Нам сообщили, что эскадра приближается. Чувствуем это уже и сами: начинается облет истребителями палубной авиации авианосцев, потом показываются корабли охранения, в основном фрегаты, потом военные транспорты, затем видим силуэты авианосцев. Лихорадочно листаем справочник по флоту США и определяем по номерам большинство кораблей, а авианосцы — по силуэту. «ФДР» — Франклин Делано Рузвельт, «Саратога» — старые авианосцы. Но мы уже знаем, что нового — «Энтерпрайс» на 100 тыс. тонн не будет. Его мы встретили в походе через 2 года в 1967 году. Испытываем большое волнение, какой-то подъем сил, возбуждение, т.к. проходит несколько десятков кораблей страны, которая является нашим вероятным противникам. Нас не трогают, не оттесняют в сторону, т.к. они знают кто мы, и как бы приглашают: «Нате! Смотрите мощь военного флота Штатов!»
Получаем приказ двигаться в Бискайский залив: там мы должны встретиться со сменщиками, заправиться, получить продукты и идти на север. О конце похода речь пока не идет, а уже приближаемся к 6-ти месяцам плавания. Болтаться уже поднадоело. Единственное, что подбадривает — встреча со своими сменщиками, получение писем и газет…
Встречаемся: прошлый два наших «рыбака». Состыковались втроем. Офицеры встречаются со своими коллегами, командир — с командирами, я с врачами. Прихожу к себе в каюту, вызывает командир. Он после встречи хорошо поддатый, взъерошенный, говорит мне: «Знаешь, все офицеры расслабились, их ставить на вахту нельзя, постой ты! А утром мы тебя сменим». Отвечаю: «Есть, товарищ командир!» Потом соображаю, что он скачал «утром», а сейчас около 24 часов, т.е. мне стоять на вахте 8 часов подряд! По он уже спал, и я побрел на вахту. Утром кое-как растолкали одного из офицеров, и я сдал ему дежурство. Хорошо, что был штиль, и что вес три шхуны стояли рядом. Еще трое суток, пока мы не разошлись, я стоял по две вахты. На третьи сутки командир послал меня за спиртом к командиру соседнего борта: «Иди! Я договорился с ним, он даст 2 литра спирта взаймы!» Я предложил пойти ему самому. « Мне он не даст! А тебе даст! Ты единственный трезвый офицер на корабле!» И дает мне канистру на 20 литров. Я замечаю, что неудобно тащить 2 л в 20- литровой таре … «Нет! Бери побольше. Ему неудобно будет так мало наливать и, может, он нальет побольше!» >1 выразил сомнение в такой хитроумной тактике и оказался прав: налили, как было договорено.
Меня как гражданского человека, попавшего на флот, сразу поразили два явления — пьянство и мат! Еще в ноябре 1962 года перед моим первым походом наблюдал традицию передачи секретных документов на поход. Является старшина-сверхсрочник из секретной части отряда с холщевой, запечатанной сургучной печатью сумкой в сопровождении автоматчика. Заходит в тесную каюту старпома и передает документы с записью в своем журнале. Старпом наливает ему полный стакан спирта (я по наивности думал, водки) и дает кусок черного хлеба. Тот выпивает, причем не глотками, а просто выливает в желудок, занюхивает хлебом и уходит. Когда я первый раз попробовал чистый спирт, то у меня была реакция здорового малопьющего человека: произошел резкий спазм и спирт никак не мог провалиться в желудок. Хотелось все вывалить куда-нибудь, но я же моряк! С усилием глотнул эту гадость и тут же кинулся запивать водой и закусывать, потому что было противно и тянуло к рвоте. Со временем я научился его пить, т.к. на флоте была «мода» на чистый спирт. А отмечали все праздники, дни рождения, приход и уход в отпуск. Но через полтора года я понял, что каждый второй офицер или сверхсрочник — алкоголики, а остальные — хорошо пьющие, и что мне надо что-то срочно менять. А не пить нельзя! В компаниях, в среде людей как бы одного круга, ты обязан делать то же, что и они. Непьющий
подозрителен… Может он стукач (хотя такие были, в основном, среди пьющих) или высокомерен? И никакие оправдания в виде болезни, планов на день, вечер, недовольство жены («жены всегда недовольны»). Действовала поговорка: «Морской офицер всегда подтянут, выбрит и слегка пьян!» Но «слегка» пьянка не ограничивалась, и пили всегда по- крупному. Поэтому я перешел на разведенный спирт, а потом на водку и старался других приучать к водке, т.к. большинство пило технический спирт. Кроме того, заметил, что некоторые почти не закусывают. А мне всегда во время застолий хотелось есть. Я быстро понял, что они будущие или уже состоявшиеся алкоголики (их объяснение — «кусок в горло не лезет»).
Почти одновременно я втянулся в любимое развлечение флотских офицеров — игрой в преферанс, обучили меня быстро и классике, и «сочинке». Как всякий новообращенный, я был полон энтузиазма, дел в походе было немного, мне казалось, что я уже все понял. Играли по вечерам в каюте свободные от вахт офицеры. Ставки были маленькие, целью был не выигрыш больших денег, а сам процесс игры. Играли «в темную» с бомбами (уже и не помню, что это такое). Я оказался азартным, необоснованно рисковал, и через два месяца оказался должен больше 200 руб. По тем временам это были большие деньги, больше 2- х месячной зарплаты гражданского врача. Кое-что я закрыл коньяком и вином, которые припас на свой день рождения, остальное вернул по прибытию на базу. Этот «афронт» навсегда излечил меня от азартных игр, с тех пор я ограничивался только шахматами, по которым имел 1 разряд (со временем и в шахматы стали играть на деньги) и, очень редко, лотереями.
В сентябре мы, наконец, пришли в базу. Была торжественная встреча с оркестром, нашим адмиралом, торжественным обедом. Через 2 недели меня отправили в отпуск. Поехал через Ленинград. Денег было много, остановился в гостинице «Балтийская» в огромном номере (кровать с балдахином!) Утром выхожу в ресторан, заказываю завтрак, ко мне подходит официант: «Не желаете, чтобы к Вам подсели те две девушки?» Смотрю: две красивые девушки с улыбками смотрят на меня. Я уже знал, что к гостиницам, ресторанам «приписаны» девушки определенного поведения, и вежливо отказался. Семь дней жил в гостинице, осмотрел, что успел, восхитился аурой города и уехал в Ростов. Там встретился со своими друзьями: один друг готовился к защите кандидатской диссертации по патофизиологии, другой только ушел со службы в МВД (я попал во флот, он — в МВД), переехал с женой в Ростов и жил у родителей. Посидели втроем в кафе «Театральное» над залом театра М. Горького, поговорили. Они рассказали о своих дальнейших планах, а мне и сказать нечего: ведь нам еще 3 года назад» объявили, что мы в армии на всю жизнь. А мне уже многое начало не нравиться! А как представил себе, что всю жизнь буду врачом-офицером (в основном, офицером), стало не по себе. Сказал друзьям, что буду уходить из армии, но что из этого получится — не знаю.
Как-то мой давний друг пригласил меня в кафе «Космос» — очень популярное тогда в Ростове. Он пришел с двумя студентками пединститута, познакомил с ними. Заказали столик. Тогда я немного покуривал, и поэтому положил на стол пачку немецких сигарет. А в то время сигареты были в новинку, изредка продавали болгарские в маленьких пачках и советские «Лайка». А туг шикарная цветная пачка, длинные сигареты. Друг у меня спрашивает, откуда они. Отвечаю, что купил н Москве. А он в Москве бывал часто, т. к. был членом студенческой (или молодежной) команды СССР по шахматам, мастером спорта. Он говорит, что в Москве их не продают. Но дело в том, как объяснили мне продавщицы и магазине, в Германии потерпел крушение поезд, и вагоны с сигаретами перевернулись, упаковки порвались. По их правилам сигареты уже не могли идти в продажу. Купили наши, пригнали в Москву и несколько дней торговали. И мне просто повезло, что я зашел и успел купить 5 упаковок различных видов сигарет. Мы танцуем, мимо стола старается пройти вся молодежь (кафе молодежное) и взглянуть па пачку. В основном это были «стиляги», как тогда называли молодых людей, которые доставали и носили западную модную молодежную одежду и обувь, танцевали модные западные танцы, увлекались роком и очень отличались от комсомольцев. Их преследовали, исключали из вузов, штрафовали, а иногда и били.
Встретил свою бывшую девушку Лену, с которой мы встречались в год окончания института. Она работала — преподавала в музыкальной школе и готовилась ехать в Ашхабад поступать в консерваторию (там легче поступить!). Такая же красивая и очень эффектная! Познакомила меня с родителями: отец — поляк, мать — еврейка. Меня удивили порядки в семье. Они втроем жили в коммунальной квартире в одной комнате. Поговорив минут пять, родители ушли в общую кухню, а мы, молодежь, 4 человека остались. Она пригласила меня на концерт в свое музыкальное училище. И только через много лет я узнал, что директор училища ухаживал за ней и делал ей предложение. Но что-то меня настораживало в ней: она казалась избалованной, эгоистичной и очень сдержанной. Вместе посещали моих друзей, они были от нее обалдевшие, настолько хороша она была.
Мы с ней недолго переписывались. Потом, уже после моего увольнения в запас, случайно несколько раз сталкивались в центре Ростова, но на мои попытки заговорить она проходила мимо. Разыскала Лена меня через 19 лет, когда я работал в онкологическом институте. Она прислала подругу в марте 1984 г., и та сообщила, что Лена умирает от онкологического заболевания и просит меня приехать. Я поехал. Она находилась в квартире у родителей, большей частью лежала. Рассказала, что в позапрошлом году обратилась к врачу из-за неприятных ощущений в молочной железе. Определили частую женскую болезнь, назначили лечение. Через год сказали, что надо делать операцию и удалять опухоль. Она нашла какого-то деревенского деда, который гонял её по снегу босиком, заставлял обливаться холодной водой и т.д. Когда она пришла в институт, врачи определили последнюю стадию рака. Ничто уже не могло ей помочь. Я достал в институте экспериментальный препарат, который позволил продержаться ей до ноября. Раз в неделю я её навещал, мы долго разговаривали. Она так и не вышла замуж, и сказала, что кроме меня никого больше не любила. Но ни в чем не упрекала. Сказала, что старые родители без неё долго не протянут. Отец умер на следующий год, а мать жила еще лет десять. Периодически мне звонила, я приезжал, она со мной советовалась по семейным делам. У неё были в Ростове две сестры с детьми и внуками, и она почему-то была к ним очень не расположена. В последние полгода, когда она перенесла инсульт, и за ней нужен был уход, то ухаживала соседка, хорошая женщина. На неё она и отписала квартиру, грозя, что проживет долго. Но умерла через три месяца. Родственники судились с соседкой несколько лет, но ничего не вышло.
Отпуск закончился, и я опять оказался на корабле. Съездил в Мурманск с новым штурманом. Он закончил высшую Одесскую мореходку, хороший парень, но разболтанный, пользовался большим успехом у женщин. Пошли вечером в Дом офицеров и встретили нашу общую знакомую, он сразу «приклеился» к ней. А я увидел чью-то открытую спину с треугольным вырезом на платье … со следами лечебных банок. Подошел, познакомились: очень милая девушка, смуглая, с глазами-сливами, как выяснилось — крымская татарка. Потанцевали, разговорились. Оказалось, что она работает медсестрой в гор больнице. Я ее проводил и остался у нее. Постепенно узнал, что ее отец в ссылке в Ташкенте, что ее воспитывала в Крыму еврейка, и она носила ее фамилию. Уже была замужем, и теперь у нее фамилия бывшего мужа. У нее оказался хороший характер, а т.к. я приезжал только по выходным, то ссор у нас не было.
Вдруг в декабре мне объявляют, что надо срочно ехать в Архангельск на шестимесячные курсы усовершенствования по хирургии. Они уже начались в октябре, но меня примут. Поехал. Зима, мороз под 40° С, живем в общей комнате на 8 человек, лекции, операции. Для двоих опоздавших организованы дополнительные занятия по оперативной хирургии. Но Новый год лечу в Мурманск к своей медсестре. В марте курсы заканчиваются, но мы, двое опоздавших, еще 2 месяца работаем в хирургическом отделении главного госпиталя флота в г. Североморске, так что я живу в Мурманске, а мой пароход ремонтируется на заводе недалеко от Мурманска. Получаю диплом усовершенствования и переезжаю на судно. Но через день бываю в Мурманске. Людмила уезжает в отпуск, оставляет мне ключи от сноси комнаты в коммунальной квартире на 6 соседей, где я уже признан, и никто вопросов не задает. Потом в августе 1966 года и я уезжаю в отпуск.
Побыл несколько дней в Ростове и махнул один в Пицунду. Через неделю приезжаю в Ростов, а мне сестра, которая уже переехала из Воронежа и жила с матерью, говорит, что у нас гостит Лора из Воронежа, приехавшая после отдыха на Юге. Сестра мне уже говорила, что у её знакомой по работе в Воронеже есть дочь 20 лет, красивая девушка, которая учится на факультете романо-германской филологии Воронежского университета. Я спрашиваю: «Это та Лора, которая красивая?» В это время она входит в комнату и говорит: «Я — Лора». Сразу увидел, что действительно красивая: карие глаза, изогнутые брови, чудная улыбка. Познакомились. И все! Как-то сразу почувствовали, что нам друг с другом очень хорошо. Сами собой пошли беседы на разные темы, ходили гулять в город. На третий день я объявил ей и матери с сестрой, что люблю ее и хочу, чтобы мы поженились. Она не возражала. В городе встретили моего друга, я представил ее уже как свою невесту. Он, обалдев, смотрел на эту красоту (ему всегда нравились мои девушки). Решили, что надо подождать до следующего года, т.к. у меня уже заканчивался отпуск, да и всем нам надо привыкнуть к новому положению, подготовиться, испытать себя. На том и решили. Она уехала в Воронеж, я — на север. Там сразу объявил Людмиле, что переезжаю на пароход, т.к. надо скоро выходить в море, и больше не приеду. Но причины, конечно, не сказал, что встретил девушку, которая соответствовала моему представлению о жене.
Начали готовиться к очередному походу. А после ремонта в доке у нас появились клопы. Тараканы были и до этого, мы ставили для них отраву, но они на нее не реагировали и продолжали размножаться. Докладываю командиру, что надо зажечь специальные шашки с инсектицидами, чтобы обкурить пароход и уничтожить живность. В субботу утром проинструктировал всех, удалили съестные припасы и экипаж на берег. А у командира должны были начаться переговоры с прибывшим главным инженером завода о доделках после ремонта. Я предложил провести переговоры на берегу, но командир отказался, т.к. в процессе этого мероприятия надо выпивать и пропустить это нельзя. Каюта его находится высоко, в надстройке, рядом со штурманской рубкой и ходовым мостиком. Тогда я ему говорю, чтобы закрыл окна, запер на ключ дверь и пи в коем случае не выходил из каюты, т.к. дым от шашек пойдет вверх. Зажгли расчетные 10 шашек, и все покинули судно. Стою на пирсе недалеко и смотрю, как из всех отверстий начинает валить дым. Тихо радуюсь, что избавимся от «соседей», и в походе не будет с ними проблем. Минут через 15 раздаются вопли из каюты командира, кашель и высовываются две кашляющие головы в узкие проемы. Командир орет: «Где этот … доктор?! Мигом его сюда!! Он нас отравить хочет как тараканов!» Бегу прочь по пирсу и метров через 20 прячусь в помещении дежурного офицера по отряду. Там сидят дежурные, командир одного из судов и наш механик. Рассказываю им, что случилось, начинаем хохотать. Понимаю, что мне на глаза начальству показываться сейчас противопоказано, и посылаю боцмана- штангиста и крепкого моряка к командиру. Они через узкое окно вытаскивают капитана и инженера. Потом выяснилось, что в ходе застолья командир забыл про все мои наставления, открыл дверь, повел гостя в рубку, что-то объяснял, а дым в это время валил в каюту. Когда они вернулись, всё и началось… Сначала командир решил, что я всё подстроил нарочно, но мы его переубедили, а так как человек он был незлопамятный, то быстро «помиловал» меня. После борьбы с насекомыми проветрили все помещения и стали без опаски жить. Я уже был готов повторно провести «зачистку», но наблюдение показало их отсутствие. Но надолго ли? Умные крысы на время «воздушной тревоги» спасались на соседних судах, а потом перебирались обратно.
Проверили свои запасы грибов на поход. Их мы при забавных обстоятельствах собрали еще в июле. Наш командир как раз дежурил по отряду, и вдруг на поверке после обеда не находят одного матроса.
А обеденное время у нас составляло 2 часа с 13 до 15 часов. Сюда входил сам обед и послеобеденный отдых, когда все могли спать. Я в начале службы этим немного увлекался, пока быстро не заметил, что набрал лишний вес. Утреннюю зарядку я делал всегда, но это не помогало. Обильная еда, да еще послеобеденный сон делали свое дело. Пришлось принимать кардинальные меры: ограничивать себя в еде и отказаться от дневного сна.
Поискали матроса на других судах, на берегу — нет его! Наш командир приказывает создать поисковые группы: один офицер и четыре матроса в каждой, и послать их по разным направлениям для поисков. Мне достается маршрут по берегу Кольского залива в сторону Североморска (только Североморск — на другой стороне залива). Начали идти по скалам не спеша, и через 10 минут после выхода из отряда пошли грибы. А у нас боевое задание: найти и доставить обратно пропавшего матроса. И посудины нет под грибы. Но тут же мы увидели лежащие на берегу брошенные корзины из плотно переплетенных прутьев, которые обычно используют под стеклянную тару, объемом около 50 кг. Решили, что это нам послано свыше, и соблазну собирать грибы сопротивляться не надо. Взяли две корзины, и по ходу выполнения боевого задания начали собирать грибы. Шли несколько часов, уже темнело, и тут покачался небольшой рыбацкий поселок напротив Североморска. Эго было очень кстати, т.к. но скалам в темноте ходить нельзя: тропы не видно и можно покалечиться. Нашли телефон, позвонили на базу. Нам ответили, что моряка уже нашли, он напился, перепутал пароход, а там заснул в какой-то каюте. (Как у Леонида Соболева в романе «Капитальный ремонт»: «Если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте»), Пришли обратно не идти, дождаться утра. Начали искать место, где бы пристроиться на ночь. Разжигать костер не хотелось, а есть уже охота. Л у нас только сырые грибы. Устроились на рыбацкой шхуне, где были два рыбака. Они дали нам картошки, хлеба. Мы пожарили грибы с картошкой, попили чай и очень довольные уснули. Утром опять позвонил в отряд, и вместо приказа идти обратно, получили приказ дожидаться катера командира отряда. Он был капитаном 1 ранга, и поэтому ему был положен катер как на крейсере — мы очень быстро прибыли с грибами в отряд. Днем — грибной суп, опять жареные грибы, рассказы о приключениях минувшего дня и в кают-компании, и в кубрике.
Вышли в поход поздней осенью, поплавали у берегов Европы, а после Нового года отплыли на запад. Все это время я писал толстые письма в Воронеж, и Лора потом мне рассказывала, что почтальон даже не давала их ей в руки, а только маме (ей почему-то показалась подозрительной их толщина).
Дождались ежегодных учений ВМФ Штатов в Карибском море. И приняли в них участие. Американцы отрабатывали удары с воздуха по укреплениям противника на берегу и высадку морского десанта. Мы активно присматривали за ними, прослушивали их в эфире, снимали на фотокамеру интересные моменты. О территориальных водах (3 мили) мы как-то забыли: от берега были меньше, чем в одной миле. Американцы не обращали на нас внимания и занимались своим делом. На второй день учений по радио ловим сообщение о том, что Северная Корея в своих территориальных водах захватила американский корабль-шпион «Пуэбло» с 93 членами экипажа. Командир сразу собрал всех офицеров, и мы начали соображать… Несмотря на жару, нас охватил холодный пот: мы тоже были кораблем-шпионом, только советским, тоже находились в территориальных вода США, и в довершение сходства — нас тоже было 93 военных моряка (экипаж судна и опергруппа). Командир, не дожидаясь приказа с базы, дал команду «рвать» от Вьекеса прочь и побыстрей, пока американское начальство не спустило приказ нас захватить. Через час смотрим, за нами идет американский фрегат, с пушками и торпедными аппаратами, и скоростью хода почти в 3 раза больше, чем у нас. Но мы уже вне территориальных вод. Фрегат идет за нами, проходит еще 2 часа. Думаем: будут захватывать нас в плен или раздолбают из орудий? Сидим в кают-компании довольно грустные. Кто-то говорит: «Всё же американцы не северокорейцы! И не будут они нас расстреливать и топить. Да и в плен вряд ли будут брать! Командир размышляет: «В случае угрозы захвата сыграем боевую тревогу, и наш взвод автоматчиков будет отбиваться!» Молчим, но каждый думает и понимает, что десятком автоматов и несколькими гранатами не отобьемся. Дальше командир говорит: «Если пойдут на абордаж, будет угроза плена — отдам приказ открыть кингстоны (люки в днище корабля), и все пойдем на дно, но не сдадимся!» До меня начинает доходить комизм ситуации, и я говорю: «А кто вам позволит, товарищ командир, открыть кингстоны, даже если они есть у этого гражданского судна, и всех нас утопить? Сейчас не война, и мы не крейсер «Варяг». И даже если нас возьмут в плен, ничего страшного в этом нет. Меня понесло: «В худшем случае вы все будете работать на плантациях…» Механик уловил юмор и спрашивает: «Мы будем работать, а ты что будешь делать?» Отвечаю: «Я врач, я буду вас лечить. А в это время на Родине нам, как военнопленным, будет идти зарплата, так что когда вернемся домой, получим кучу денег. И чем дольше нас продержат в плену, тем денег будет больше. И сейчас у нас совсем иное отношение к нашим, попавшим в плен, чем во время Отечественной войны, когда их всех считали предателями.» Командир довольно потирает руки: «Деньги — это хорошо!» Говорю ему: «А Вы, товарищ командир, не радуйтесь. Вы, как сдавший военный корабль, пойдете под трибунал, и деньги Вам не дадут!» Он побагровел, дыхание у него перехватило: «Да я! Да я! Я сам тебя расстреляю при захвате корабля!» В это время раздается громкая музыка, и мы выскакиваем на палубу: эсминец поравнялся с нами, на палубе стоит оркестр и наяривает джаз. Тут мы поняли, что захват нашего судёнышка, по меньшей мере, откладывается, и перевели дыхание. Начали думать, как достойно ответить на выпад Запада. Кто-то предложил выстроить моряков и спеть гимн. Отвергли, чтобы не демаскироваться. Ограничились тем, что радист врубил динамик и нашел канал с русскими народными песнями. Музыка и песни неслись над океаном…
В этом походе мне самому пришлось оказывать врачебную помощь при серьезной травме. Был праздник, немного выпили за обедом. Волнение — 2-3 балла. Командир, старпом и я стоим в рубке. На палубу внизу вышел стармех. Посмотрел вверх на нас, в это время качнуло судно, он упал, опершись на левую руку. Мы засмеялись. Стармех лежит на палубе и не встает. Мы продолжаем смеяться, а он вдруг кричит: «Не могу встать, рука болит!» Бегу вниз, моряки его поднимают, несут в каюту. Осматриваю: перолом левой ключицы, вывих в левом плечевом суетно! Лихорадочно соображаю, что делать? Надо вправлять плечо, но как, чтобы но повредить ткани, и, особенно, сосуды сломанной ключицей. Вожу новокаин и дергаю за руку. Не получилось. Дергаю еще paз. Удачно! Плечо вошло в сустав, сломанная ключица вроде не сместилась. В запасе у моих были круговые шины для конечностей. Накладываю их на плечи и стягиваю, скрепляю за спиной, чтобы сопоставить отломки. Механик расслабился. Докладываю командиру, что «деда» (прозвище стармеха на флоте) необходимо сдать на плавбазу, т.к. он нуждается в оперативном скреплении отломков, гипсе. «Ты что, с ума сошел?! Он единственный офицер-механик! Мне что матросы-срочники буду обеспечивать боевое задание?! Так он и плавал с нами еще 2 месяца! Конечно, на ночь он развязывал кольца, даже снимал их, но это как-то не повлияло на образовавшуюся костную мозоль. ПОТОМ в госпитале в г. Полярном, где его оперировали, хирург сказал, что правильно всё сделали, и поэтому операция прошла успешно.
Пришли в базу, поход закончился. Ещё в конце плавания я объявил командиру и офицерам, что еду в апреле жениться. Боцман, мой приятель, говорит, что надо на свадьбе быть кому-то из офицеров. Но так рано в отпуск никто не хотел, поэтому остановились на том, что я обязательно беру к парадной форме кортик. На флоте уже давно было замечено, что кортики чаще всего носят в отпуске интенданты и врачи. Но тут такое событие, что меня уговорили. В Москве остановился у родственников на пару дней. А затем махнул в Воронеж. Встречала меня на вокзале Лора. Я хотел остановиться в гостинице, но она уговорила ехать к ней домой. Мне выделили комнату в 3-хкомнатной квартире, и вечером пришли старший брат с женой и детьми. Утром Лора говорит после завтрака: «Теперь пошли» Я спрашиваю, куда? «В ЗАГС. Надо подать заявление за 10 дней». Это было 5 апреля 1967 года. После подачи заявления она пошла в ВГУ, где училась, а я, побродив по городу, пошел её встречать. Вышла она с подругой, и та всё спрашивала: «Где он?! Где?!», т.к. я был не в форме, а в гражданской одежде.
На свадьбу 15 апреля собрались все многочисленные воронежские родственники, вся студенческая группа человек в 20. С моей стороны — мама и сестра из Ростова, тетя с сыном Валерием из Москвы и оттуда же троюродная сестра Циля, которая произвела большой фурор на воронежцев, т.к. была не только очень красива, но и статью походила на многих из них. Отмечали в кафе мехзавода рядом с домом. Огромный зал, много народу, меня уговорили надеть форму (я снял её и переоделся в штатское через час). Поздравления, цветы, подарки. Лора встала и спела песню. Потом всё пошло своим чередом: песни, танцы, разговоры, застолье. На следующий день мы были на другой свадьбе: вместе с нами в это же день регистрировались родственник Лоры с невестой из Сибири, ему — 38 лет, ей 28. И чтобы никто не обижался, заранее решили, что у нас отмечаем первый день, а у них — на следующий. Потом и дети у нас появились в один год. Теща меня упрашивала, что не надо сразу ребенка, пусть Лора закончит университет. А я про себя думал, что мне уже 28 лет, и пора мне иметь сына. Через 10 дней поехали в Москву. Обошли всех родственников, всем представились, погуляли. Вернулись в Воронеж. Через несколько дней поехали в Ростов. Пошли по знакомым. В одном месте неожиданно каждый из нас выдал свой план по детям: я озвучил троих, Лора не возражала против пяти! Мои друзья от моей жены были в полном восторге: настолько органично она входила в любую нашу компанию, и все чувствовали, что она — своя. В конце мая, когда мне уже надо было уезжать, выяснилось, что Лора беременна, чему я был очень рад. Теща, к моему удивлению, тоже была очень довольна. На север я улетел окрыленный.
В июле встречал жену в Мурманске, привез в Североморск, где договорился с одним врачом нашего отряда, убывавшим в отпуск, что он пустит нас в свою комнату в 2-хкомнатной квартире на 2 семьи. Утром я уходил на катере в отряд, к 18 часам был дома. Лора чувствовала себя хорошо, единственный раз её состояние проявилось во время Дня Военно-Морского Флота: мы стояли на холме перед рейдом, смотрели на расцвеченные корабли, и вдруг бухнул салют из корабельного орудия. От неожиданности она села на землю. Месяц пролетел очень быстро, и к сентябрю она уехала, а я вернулся на судно.»Записки невольного шпиона» ( Бирбраер Валерий Моисеевич )
Начали готовиться к походу. Он намечался на начало ноября. Я, как всегда, за 2 недели до похода обрил голову, и вдруг начало похода сдвигается на конец ноября. Мне удается выбить 10 суток отпуска, и я прилетаю в Воронеж. Лора уже с заметным животиком, цветущая, радостно меня встречает (я заранее не сообщил о приезде, хотелось…)
Спросил, как восприняли её состояние в группе и на курсе. Говорит, что она первая на курсе, которая скоро станет матерью, хотя есть вышедшие замуж раньше. Все относятся хорошо, и преподаватели благосклонны. Пошли в оперу: молодая беременная женщина и рядом обритый муж! Дни пролетели незаметно, и опять Север.
Выходим в мой пятый поход. Как обычно поплавали в восточной Атлантике, а потом пошли на запад. Пришли к Штатам и получили задание проследить выход па дежурство. Мы подошли ближе к территориальным водам, где было мелко, и ЛИЛ не могла идти в подводном положении Дежурим… Вдруг сигнальщик докладывает, что видит ЛИЛ, идущую нам навстречу. Сыграли боевую тревогу, командир выскакивает и рубку, и тут выясняется, что он хорошо «принял па грудь» и неадекватен, (гарном попытался вежливо сказать, что он спокойно разойдется с американцем, но капитана из рубки удалить не удалось. Расстояние сократилось до 10 кабельтовых (примерно 1,5 км). Вроде бы расходимся с лодкой, но на всякий случай надо отвернуть правее. Американцы уже среагировали и отвернули немного вправо. Все хорошо, гарантированно расходимся. И тут командует наш капитан: «10 градусов лево руля!» И мы идем прямо на АПЛ. Те опять отворачивают правее, а наш командует: «5 градусов лево руля!» Разошлись мы в 20 метрах друг от друга!! Все наши офицеры были в рубке и на мостике в гражданской одежде. У них тоже несколько офицеров стояли на мостике сверху рубки и, наверное, думали, что за идиоты прут прямо на них? Натерпелись мы стыда за свои действия. Я даже вспомнил желание прежнего командира таранить АПЛ при встрече, хотя наше суденышко могло и затонуть, а у лодки максимум повредили бы только наружный корпус. Но зато «сорвали» бы их боевое задание! На нарушение международных законов, морской этики, показной гнев начальства нам плевать!! Да и не знаем мы этих законов!
В этот же день в кают-компании пристали к капитану, почему он командовал «Лево руля!»? Сначала он пытался сказать, что говорил «Право руля!» Но у нас хватило духа возразить ему, и тогда он заявил, что хотел поближе разглядеть атомную лодку (то, что был бы международный скандал, его не волновало). Мне же временами приходило в голову, что у нас не так воспитывают и готовят будущих офицеров: они видят тактические сиюминутные выгоды и не видят вполне возможных стратегических проигрышей от своих решений! Их не учат понимать психологию противника и его возможные ответные действия.
Обычно при встрече в океане мы старались не нахальничать с американцами и держались от их кораблей на приличном расстоянии. Несколько раз в 1965-1967 гг. мы контролировали проход американской эскадры (Седьмой флот США), который базировался в Средиземном море. А часть кораблей то шла на боевое дежурство из Штатов, то возвращалась обратно. Так мы впервые увидели старые авианосцы США, а потом и новый атомный авианосец «Энтерпрайз» водоизмещением в 100 тыс. тонн. Наблюдали и фотографировали подъем и заход на посадку палубных истребителей. Они и над нами кружились. У нас имелись все данные по авианосцам и другим кораблям в секретных изданиях с описанием тактико-технических данных, силуэтов кораблей, их номеров. И наше внимание было вызвано простым любопытством, желанием поглазеть необычное зрелище, опознать авианосцы и крупные корабли, тем более, что американские корабли охранения знали, кто мы, что мы не вооружены и подпускали довольно близко.
9 февраля 1968 года у меня родился сын! Так как мы были в походе, то я получил телеграмму от начальства об этом событии и от него же поздравление, и сам дал телеграмму родным. Конечно же, никак не мог дождаться окончания похода. Когда вернулись, мне дали 10 суток отпуска, и я улетел в Воронеж. Незабываемая встреча. Лежит сверток с очень ясными глазами и цепким взглядом. Жена располнела, кормит грудью, пьет много молока. привез плитки шоколада из доппайка, еще кое-какие продукты. Дни пролетели незаметно в заботах о маленьком сыне.
Вернулся на Север, а так как своего жилья у меня не было, да и в планах не думал о том, что буду жить с семьей в этих домиках, то стал дежурить на корабле за всех офицеров. Прошел месяц. Корабль поставили на плановый ремонт в док п. Росляково недалеко от Мурманска. Приближался май, и я попросил командира разрешить съездить к семье еще раз, т.к. делать мне на корабле в ремонте абсолютно нечего. И пообещал потом опять дежурить за всех офицеров. Он почему-то отказал, хотя был доброжелательным человеком и ко мне относился хорошо, несмотря на все мои шуточки. Правда, иногда он вдруг вспоминал, что он — морской офицер, «военная косточка», а тут какие-то штафирки (штатские люди) лезут…
Получив отказ на краткосрочный отпуск, на мой взгляд, совершенно несправедливый, я, тем не менее, стал готовиться к отъезду. Встал в 5 утра (подъем для команды — 6.00), сошел на берег, прошел заводской КПП (контрольно-пропускной пункт), сел на рейсовый’ автобус до Мурманска, благополучно проехал следующее КПП на дороге. Потом уже мне рассказывали, что в 5.50 капитан проснулся, спросил про меня, а ему доложили, что я с чемоданчиком отбыл. Он сразу догадался, что я пошел в «самоволку», и начал названивать на КПП завода, КПП на дороге, но я уже успел их проскочить.
В Воронеже опять незабываемая встреча, застолья, забота о сыне, посещения родных. 8 мая, около 17 часов раздался звонок в дверь, с сыном на руках открываю: стоят сухопутный капитан с повязкой на рукаве (дежурный по Воронежской комендатуре) и рядовой с автоматом: «Мне нужен такой-то?» «Это я. Л и чем дело?» «Получена телеграмма из воинской части, ч то Вы самовольно покинули часть. Мне приказано доставить в комендатуру!» Я говорю, что я офицер — старший лейтенант, врач н могу сим подьехать. Договорились, что на обратном пути он заедет за мной , в тексте телеграммы не было указано, что я офицер. Это огромная разница, когда самовольно уезжает офицер или же бежит от части солдат-срочник. Заехал. Мои очень встревожились таким развитием событий, но я их успокоил и шепотом скачал, чтобы через час накрывали на стол… Сижу в коридоре комендатуры. Коменданта пьет, т.к. перед 9 Мая все возлагали венки на могилы. Слышу через дверь голос замкоменданта: «Ну что с ним чикаться? (Сажай в камеру. Пусть-завтра с ним комендант разбирается». Капитан, который уже на моей стороне, и которому я уже по дороге обрисовал перспективы проведения вечера за шикарным столом, возражает, что я офицер, у меня есть обратный билет на самолет на 10 мая. Выходя т. Я говорю: «11у что? Будем сидеть в камере или за столом?» Он матюкнулся, сдал дежурство, и мы поехали домой. Сели, отмечаем, я рассказываю про службу на Севере, про 50% «заполярных», льготы, возможности карьерного роста. Он постепенно проникся услышанным и потом заговорил, как ему здесь осточертело, что он уже 10 лет в застое, что надо куда-то уезжать дослуживать, а то скоро военная пенсия, так и уйдет капитаном, т.к. вакансий в центре России для него нет… Расстались, как друзья, довольные друг другом.
Утром 10 мая я вылетел в Москву, а оттуда в Мурманск, и вечером был уже на корабле. На следующий день прибыли все офицеры, и вечером я устроил сабантуй, а командира не пригласил. В разгар веселья слышим шаги по коридору, туда-сюда… Поняли, что ходит и переживает, но в каюту не зашел. Утром с ним состоялся разговор: «Что же ты не пригласил меня?!» «А зачем Вы давали ‘телеграмму в комендатуру, да еще без указания, что я офицер?» «Но ведь нельзя, чтобы офицер самовольно покидал часть!» «А Вы бы дали сразу разрешение на отпуск — не пришлось бы убегать!» Помирились, все-таки он был хороший человек, т.к. при желании мог подать на меня рапорт, и меня бы хорошо прижали.

В 1968 году я понял, что делать мне на корабле больше нечего. Звание старший лейтенант, предел этой должности, получил с опозданием, участвовал в 5-ти дальних походах, романтики нахватался по уши (походы от 111 до 197 суток). Давно понял, что я не хирург по духу и складу характера. Кроме того, давно уже понял, что военная служба меня абсолютно не только не увлекает, но и противопоказана, т.к. гасит все стремления самореализовываться и проявить те смутные способности, о которых сам человек часто не догадывается, но которые все равно побуждают его куда-то рваться, за что-то браться, иногда даже ценой обрушения всего прошлого. Я начал подавать рапорты по службе, хотя нам, призванным с гражданки и не закончившим военно¬учебные заведения, с самого начала сказали: «Родина приказала — иди служи 25 лет!» Рапорта пошли в отдел кадров ВМФ, затем Вооруженных Сил СССР, потом Совмин СССР, Верховный Совет, ЦК КПСС. Ещё до этого мне предлагали вступить в партию. Отец и мать мои были членами партии, но даже после XX съезда партии в 1956 г. они со мной не говорили на запретные темы (страх хоть и уменьшился, но в думах людей, живших в то время, он остался до конца). Я отказался, потому что ясно понимал, что члена партии из Армии не
а если и вырвется, то только с исключением из партии и
«волчьим билетом». Некоторые другие гражданские врачи, попавшие Ii*i Флот или и Армию, желающие демобилизоваться, специально демонстративно напивались, попадали в психиатрические больницы, несколько человек демонстративно «уверовали» в Бога. И эту ситуацию закрутил Н.C. Хрущев, который в 1961 году, демонстрируя миру свои мирные намерения, взял и сразу демобилизовал 1 млн. 200 тыс. человек из армии. На много позже узнал жуткие истории про выброшенных и неготовых к гражданской жизни людей: без гражданской специальности, за полгода до военной пенсии, без жилья, с семьями, детьми. Тут же был принят закон, по которому уволенные офицеры должны были получить жилье в течение 3-х месяцев. Но высшее руководство страны, принимая политическое решение, как всегда, меньше всего думало о людях, гражданах страны, их последующей судьбе. То же самое было в конце 80-х уже при М.С. Горбачеве, когда объявили о выводе наших войск из Восточной Европы с теми же последствиями. А обещанные в течение 3-х месяцев квартиры люди ждали годами, т.к. продолжалась послевоенная разруха, строительство жилья («хрущевок») только налаживалось, очереди на получение квартиры стояли огромные, жилищные кооперативы только-только возникали. Да и откуда у нищего народа были деньги на кооперативы?
Уже на следующий 1962 год кадровый голод на специалистов в армии сказался со всей силой, и начали срочно исправлять положение.
В 1962 году Совет Министров СССР принял Постановление о призыве в Вооруженные Силы лиц, окончивших гражданские ВУЗы. Когда я взялся основательней за изучение Закона о воинской службе, то выяснилось, что Постановление Совмина имеет силу закона только в военное время, и получалось, что я служу незаконно, потому что не писал заявление с просьбой принять меня на службу. На мои рапорты отовсюду приходили ответы с объяснением, что служить мне 25 лет. Потом, видно, штабу Флота дали нагоняй за писучего офицера, и меня с командиром вызвали на ковер к начальнику политотдела Северного флота, контр-адмиралу. Для пас, средних офицеров (по званию и должности) это был небожитель, который громыхал где-то наверху, и, если обращал внимание вниз, то беда. Командир так по и воспринял, и сразу начал переживать: «Что-то будет!?» Говорю ему: «Ну что Вы боитесь? Я же виноват, меня и будут наказывать » «Я только тебя прошу не выступать, молчать и соглашаться!» «Вот этого я Вам обещать не могу!»
Прибыли. Заходим в огромный кабинет адмирала. Сидит он с заместителями, кадровиком, замполитом нашего управления и отряда. Начали со мной беседовать. Я привожу те же доводы, что и в рапортах: призван с гражданки, отслужил , военным себя не вижу, у меня свои планы на жизнь и работу. Командир рядом согнулся на стуле, чтобы быть незаметней, опустил голову, боялся взглянуть на окружающих. Беседа была мирной, без грубости и расстались каждый при своем.
Я подал рапорт о переводе в другую часть, и из того, что мне предложили, выбрал «врач-гематолог» (а этим я интересовался и пытался что-то читать в походах) группы медобеспечения флотилии атомных подводных лодок. Поехал в отдел кадров Флота, получил все бумаги и утром в Североморске пошел на рейсовый катер. Вдруг при проверке документов оказалось, что у меня нет допуска по форме-2. Оказалось, что я служил на секретном корабле секретной воинской части военно-морской разведки вообще без всякого допуска. Естественно, меня не могут допустить на секретную базу секретных атомных подводных лодок! Вернулся в отдел кадров, там схватились за голову, и оказалось, что надо подождать месяца полтора-два, пока будет оформляться этот допуск. А где и на что жить? До приказа я жил и питался на корабле, т.к. большую часть зарплаты высылал жене, то скоро оказался без денег. Вернулся на корабль. Бывший командир отнесся с пониманием и разрешил жить в каюте и столоваться на корабле. Правда, приказом он это оформить уже не мог, так что я оказался на нелегальном положении. Жена выслала 100 рублей, пару раз съездил в Мурманск к друзьям, и оставалось только ждать…
Наконец, все оформили, и я — Бирбраер Валерий Моисеевич появился на новом месте службы. Семьи со мной не было, поэтому новый командир, а это был подполковник медслужбы, разрешил устроиться прямо на рабочем месте (в нишах разместили тумбочку, кровать). Душ был тут же, но в закрытой зоне, огороженной от нашего коридора решеткой. Но над решеткой было неогороженное пространство, и я, как и дежурившие моряки, перелезал туда и обратно. Словом, офицер устроился. На квартире я не настаивал, т.к. уже чувствовал, что надолго здесь не задержусь. Чуть позже, в конце 1968 г. был принят закон, который мы ждали с 1963 г., «О воинской службе» с пунктом о двухлетней службе офицеров гражданских специальностей. Но ко мне, как оказалось, этот закон отношения не имел.
Бдительность и секретность была не только по отношению ко мне. В 1969 году в гарнизонном Доме офицеров флотилии был судебный процесс по поводу разглашения секретных материалов. Один береговой матрос написал домой в деревню, что служит на атомной подводной лодке, что недавно вернулись из похода, описал, как выглядит поселок и сама лодка. А т.к. письма перлюстрировали (о чем обязаны были предупреждать моряков, но, видимо, этого не сделали), то зацепились за это и довели дело до суда. Дали 5 лет за разглашение государственной тайны. Через 2 месяца, уже летом, вдруг вижу, по военному городку к причалу ведут «табун» пионеров в красных галстуках: приехал хор Московского дома пионеров, и им показывают «секретнейшую» базу…
Американцы знали не только расположение места флотилии, структуру её, строение лодок, но и имели подробную съемку со спутников (уже тогда!) Они фиксировали выход лодки из Норвегии, которая каким-то образом была расположена рядом, из Кольского залива на боевое дежурство и обратно, даже по радио поздравляли командующего Флотилией с Днем рождения! А так как двигатели наших лодок издавали тогда (особенно океанских не атомных) ужасный шум, то американцы следили за ними по шумам вплоть до выхода в Атлантику. Мне рассказали, что обеспокоенное таким нарушением «секретности» командование флота решило в 1961 г. провести эксперимент с целью скрытого выхода океанской подводной лодки (не атомной) под перископом в подводном положении по Кольскому заливу. Естественно, из-за той же «секретности» не прекратили движение судов по заливу и не оповестили капитанов этих судов. И лодка пропала. Поискали-поискали и не нашли! Больше сотни человек погибло. Мы об этом узнали только в 1968 г., когда случайно её обнаружили и подняли. Рассказывали, что перед её отплытием врач лодки проштрафился, и его посадили на гауптвахту на 5 суток. Послали врача соседней лодки. Когда штрафник вышел с «губы» и узнал про трагедию, то исчез на неделю в мурманских кабаках. Эта трагедия, как и взрыв торпед при погрузке в подводные лодки в Полярном в январе 1962 г., унесший более 80 жизней, так многие другие трагедии в армии и на «гражданке», были строжайшей государственной тайной. О них мы узнали только в 90-х годах. А на Западе о большинстве из них знали и писали. Так что это была тайна только для своего народа, который мог не так понять, «задуматься», усомниться. Были тайной и более мелкие катастрофы и происшествия, без человеческих жертв.
В 1969 г. я замещал на приеме в поликлинике врача-терапевта, убывшего в отпуск. Приходит капитан III ранга — майор. Смотрю его карточку, а там написано капитан II ранга подполковник. Удивился и спросил его, в чем дело. Он рассказал, ч то он командир боевой части на атомной лодке, и во время ежедневной тренировки его подчиненный, матрос срочной службы, не в обычном (по инструкции) порядке включил механизмы (почему-то не сработала система защиты «против дурака»). Что-то вышло из строя. Это «что-то» стоило 16 млн. тогдашних рублей, плюс ремонт еще IX млн. Наказали его, понизив в звании, а матрос отсидел 5 суток на «губе». Только через несколько лет на АПЛ стали служить исключительно офицеры и сверхсрочники, а не матросы за «3 р.80 к.».
Зимой 1969 г. ко мне в Североморск приехала жена на зимние студенческие каникулы. Я в это время проходил месячную стажировку в главном госпитале Флота, и удачно занял номер в единственной военной гостинице (адмиральский номер! Слава Богу, что за это время не пожаловал ни один адмирал). Начальник лабораторной службы Флота, полковник, он же — заведующий лабораторией госпиталя, после нескольких бесед со мной предложил мне перспективу: получить звание майора (а я ещё и капитаном не был, это, при благоприятных условиях, лет на шесть тянуло), а потом взять к себе. Жена уехала, стажировка закончилась. Без всякого желания вернулся в Гаджиево, к месту службы. И вдруг мне приходит извещение из отдела кадров флота о том, что получено разрешение на увольнение в конце года. И я подумал, что, наверное, сработало мое письмо как отклик в редакцию газеты «Советская Россия» от 13 декабря 1967 года на статью «Черные очки Юрия Морозова», в которой говорится о пессимистических взглядах молодого человека на комсомол, армию и вообще на страну. В нем я благоразумно коснулся только армии, и рассказал о своем давнем желании приносить пользу людям вне армии, спрашивал совета, что мне делать, не писать же в Организацию Объединенных Наций! Не знаю, что сработало. Был густой туман, зато мы общались, говорили с женой и решили, что я еду в Ростов, а она в мае 1970 г. оканчивает университет и приезжает ко мне. С легким сердцем я уехал из Воронежа.
В Ростове при постановке на учет выяснилось, что документы мои в военкомат еще не прибыли, и их нужно ждать в течение трех месяцев, что год мне будут платить в военкомате за воинское звание ст. лейтенанта 50 руб. в месяц, что поставят на квартирный учет только при условии постоянной прописки в Ростове, и что за три месяца я квартиру не получу, но за год — железно! Живу в своей прежней квартире с мамой и сестрой. Знающие люди предупредили, что ни в коем случае нельзя прописываться в своей прежней квартире, т.к. тогда могут посчитать, что у тебя есть жилье и ничего не дадут. Квартиру надо снять. Но кто же будет тебя прописывать «постоянно»? Хожу, ищу варианты, но не нахожу. Обратился к старому другу нашей семьи, который работал с отцом еще в Астраханском рыбном тресте до войны. Тогда он успел перевестись в Москву до посадки за «вредительство» всего руководства треста. Новое руководство, в том числе и мой отец, тоже готовилось к репрессиям, но помешала война. После войны он, уже начальник отдела Министерства рыбного хозяйства СССР, успел перевестись главным инженером (с понижением) в Ростов до борьбы государства с космополитами и еврейским антифашистским комитетом (председатель комитета — знаменитый артист Михоэлс был убит). Он был лауреатом Сталинской премии, и за год до моего увольнения добился кооперативной квартиры для третьего их общего с отцом друга, который заканчивал свою карьеру в качестве директора судостроительного завода в Николаевске-на-Амуре, и готовил себе плацдарм в Европе. В четырехкомнатной хрущевке жил младший сын ростовского друга, давно уже мой друг, со своей будущей женой. Согласие на постоянную прописку было дано. После этого оказалось, что надо преодолевать другой барьер — паспортный стол милиции. Они почему-то напрочь отказывались меня прописать. Тогда моя сестра подключила своего знакомого по работе в этом районе, управляющего строительным трестом. Он пошел со мной в милицию, пообещал комнату для участкового уполномоченного в строящемся доме, и дело было сделано. Такое отношение к гражданам страны повсеместно встречается и сейчас* это считается нормой и, даже осознавая всю унизительность и издевательскую сущность такого положения, советские люди воспринимали это как данность (раньше было ещё хуже), им и в голову не приходило протестовать, возмущаться; страх, управлявший людьми во времена сталинщины, уменьшился, но не исчез. Все воспринималось через призму временных трудностей и «лишь бы не было войны». В середине января 1970 года пришли мои документы. Получил паспорт, прописался, встал на квартирный учет как льготник. Мне сказали, что надо прописать жену и сына. Это оказалось менее хлопотным: выписали там, прописали здесь. Документы туда и сюда передавали через проводников поездов на железнодорожном вокзале.
К этому времени мой институтский друг, уже защитивший в 27 лет кандидатскую диссертацию и в 31 — докторскую по патофизиологии нашел мне место младшего научного сотрудника в хозрасчетной лаборатории медицинской электроники и кибернетики при мединституте. Им нужен был врач для работы над анализатором кардиограмм, который они запланировали. Начал осваиваться: читал литературу, учился паять! Ну, раз надо, значит надо! ПОСТЕПЕННО и довольно быстро разобрался, что шеф и ребята хорошие, но занимаются они ручным изготовлением генератора случайных чисел и его продажей, что для научной работы нет ни денег, ни времени, ни сотрудников. Через полгода дал знать своим друзьям, что мне нужна конкретная работа врача.
В мае жена окончила университет, приехала ко мне. Сын оставался в Воронеже у тещи, он скоро пошел в детский сад в их же доме. Очень по нему скучали, но до получения квартиры и устройства жены на работу решили повременить. Жена не захотела работать учителем английского языка в школе (ее пригласили на пробные уроки в ближайшую школу; и коллеги, и ученики были довольны, она сумела управлять классом, её слушались), и мой друг геолог, работающий в университете, устроил её переводчиком на одну из геологических кафедр. Работа была удобная: раз в неделю брала журналы со статьями и отдавала переводы предыдущих статей.
В январе 1971 года мои друзья из онкоинститута (там было около 10 врачей, окончивших мединститут вместе со мной, из моей группы — двое) сообщили, что освободилось два места в цитологической лаборатории — мл. научного сотрудника и врача. Я обратился к заведующей, она — к директору А.К. Панкову. А он меня помнил по институту, т.к. вел практические занятия по общей хирургии в качестве ассистента с другой половиной нашей группы. И на операции он сказал своему ассистенту С.Д. Дмитриевой, с которой мы были дружны: «В институт просится Бирбраер. Брать его?» Она ответила: «Если не в хирургию, то брать». И он меня взял младшим научным сотрудником. А на место врача- лаборанта пришла тоже наша сокурсница. К тому времени мне уже перестал платить военкомат, и я получал только 110 руб.
Буквально на следующий день после начала работы в лаборатории я получил извещение, что мне выделена двухкомнатная квартира в пятиэтажном доме на первом этаже. Поехали с женой смотреть: новый панельный дом, комнаты трамвайчиком — «хрущевка». Сторож открыл дверь нашей квартиры, и нам показалось, что это дворец! Мы еще не понимали, что такое «хрущевка»: кухня маленькая, все маленькое, зато свое жилье! Втроем мы отлично размещаемся. Здесь поставим стол и диван, тут спальня кровать и шкаф, на кухне — польский набор для кухни. это были не бесплодные мечтания. Года за два до увольнения мой двоюродный брат Гена, москвич, тоже врач, попросил у меня взаймы 1500 руб. (это было больше средней годовой зарплаты) для взноса в жилищный кооператив. Потом он мне сообщил, что готов отдать. Я же попросил его, т.к. уже был уволен и встал на квартирный учет, купить в Москве и прислать наборы мебели для гостиной, спальни и кухни. В то время в Ростове надо было занимать очередь на любую мебель года за 2-3 до получения, всё было в дефиците, по «блату». Очень ценилась финская мебель, но она расходилась до магазина, а Ростовская мебельная фабрика начала выпускать местную «Хельгу» — типа серванта для посуды, и за ней все гонялись. И брат прислал нам набор румынской мебели для столовой, польской — для кухни и московский трехстворчатый шкаф для одежды и белья. Все мы разместили, не распаковывая, в квартире, где жили и ждали свою квартиру. Тогда не было понятия «стройвариант»: деревянный пол был покрашен, потолки и степы были побелены, в туалете был поставлен унитаз с подвесным бочком и грубой для слива воды («Ниагара»), в узкой ванной комнате стояла чугунная ванна, на кухне — газовая колонка и двухконфорочная газовая плита. По тем временам — полный отпад! Мы веселились, через год родился второй сын, и пошла советская семейная жизнь и работа…
2008 г.

Фотографии из книги «Записки невольного шпиона»:

фотгрфафии

Фотографии «Бирбраер Валерий Моисеевич» 1

Фотографии 2

Фотографии » Бирбраер Валерий Моисеевич » 2

Фотографии 3

Фотографии » Бирбраер Валерий Моисеевич » 3


Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.



Thanx:
Яндекс.Метрика