CqQRcNeHAv

Я познакомился с Вадимом Рубцовым в начале сентября 1956 г., когда нас, поступивших в мединститут, собрал в аудитории кафедры нормальной анатомии декан лечебно-профилактического факультета Захар Иванович Карташев. Замдекана зачитал списки групп I курса и представил старост и их заместителей. Я увидел старосту нашей 4-й группы Вадима Рубцова: среднего роста, полный мальчик с пышными кудрями (у меня осталось такое впечатление, что были кудри). Я пересмотрел фотографии тех лет: была пышная шевелюра). Тут же, не приступая к занятиям, нас отправили на сельхозработы в область, в винсовхоз. Целый месяц мы были вместе, работали, встречались по вечерам, воровали арбузы с бахчи, присматривались друг к другу. Как-то были затруднения с продуктами в столовой, где мы питались, немного поголодали, а потом завезли мясо, мы все после работы побежали на обед, и тут — облом: котлеты, на которые мы уже нацелились, были из конины. Среди нас было много горожан, которые слышали, что конина, вроде, идет на дорогие сорта копченых колбас, но это нас не убедило. Народ начал возмущаться: «Чем кормят? Издеваются?». Дима заявил, что он ни за что это есть не будет. Тут мы с Валерой Воронцовым переглянулись (очень хотелось есть), сели за стол и съели по огромной котлете. Было вкусно, взялись за вторую, народ поглядел — вроде не умирают, и потихоньку потянулся за столы. Вечером уже смеялись и шутили. После начала учебы появились предпочтения в выборе пока приятелей, людей, которые чем-то приглянулись, «созвучных». Я подружился с Димой и Валерой Воронцовым, сыном артиста театра Горького. Встречались вне учебы, общались… Дима оказался порывистым, очень чувствительным, увлекающимся человеком. Он любил петь, у него был камерный тенор. Он посещал постановки театра музкомедии и постепенно вовлек и меня в это дело. Мы стали ходить на оперетту, а когда на гастроли приехал Саратовский театр оперы и балета, мы пересмотрели почти все спектакли. Для меня это было новое, хотя красоту мелодий и исполнение вокальных партий я ощутил быстро. Нам с Димой (больше ему) очень понравилась солистка-прима Воскресенская, молодая (немного за 30) женщина, и Дима даже пару раз преподнес ей цветы. С балетом для меня было сложнее: музыка никак не совмещалась с телодвижениями. Дима советовал: «А ты закрывай глаза и просто слушай! А потом открывай». Водил меня на концерты симфонической музыки в филармонию. Уже на втором курсе я начал соображать в музыке лучше и «погружался» в звуки. Дома у Димы были старые пластинки, в том числе и запрещенные: Вертинский, Петр Лещенко. Эти пластинки мы крутили на встречах группы во время праздников, дней рождения. Группа была очень дружная. Девочки, мне казалось, собирались в основном из-за Димы. Нередко собирались у Светы Дмитриевой на Баумана, где была какая-то особенно теплая атмосфера, и где родители встречали нас, как родных.

Учеба шла как-то сама собой, хотя мы были довольно прилежны, подолгу сидели в анатомичке, бравировали тем, что даже несколько раз там ели пирожки и таскали домой кости и черепа — милые студенческие шуточки (или «приколы», как говорят сейчас).

Однажды мы уговорили Диму выступить на вечере курса. Он пел «Скажите, девушки». От волнения, от внимания аудитории он не смог «взять» высокие ноты, очень расстроился, и больше никогда не выступал.

Рубцов В.Р. , окончивший школу с золотой медалью, особо себя не утруждал в учебе, учился ровно, но без блеска. Я для себя решил, что мой балл — четверка, а Валера Воронцов занимался много, работая в кружках, остановился на патофизиологии. А мы с Димой, как и большинство, так и не определились.

После окончания института Дима попал в МВД, я — на Северный флот, а Валера поступил в аспирантуру. Света Дмитриева из Сибири мне написала, что Дима женился на Ляле. Уже потом Дима мне рассказал, что Ляля, которая проучилась у нас один курс и затем перевелась в Тбилисский мединститут, приезжала в Ростов, они встречались (во время учебы), но ничего не решили. А после окончания института с родителями ехали на машине отдохнуть на юг, и он предложил заехать в Армавир к Ляле. Она выбежала, одетая по домашнему, в фартуке, он сказал: «Поехали с нами». Она сняла фартук, собрала вещи, и они уже не расставались.

В 1965 году после своего третьего дальнего похода в Атлантике я приехал в отпуск в Ростов. Дима с Лялей жили у родителей, он только поступил на работу в радиологию РНИОИ. Валера готовился к защите кандидатской. Мы встречались, однажды втроем хорошо посидели в кафе драмтеатра (Ляля была в отъезде). Как-то потом с Валерой и девушками нагрянули к Диме с Лялей без предупреждения, когда родители уехали, и был небольшой конфуз. Через несколько лет Дима защитил кандидатскую, а Валера — докторскую диссертацию (в 29 лет!) и уехал в Волгоград завкафедрой.

В конце 1969 года мне удалось вырваться из армии (с Северного флота), и после года работы в мединституте устроился в цитологическую лаборатории РНИОИ. Света Дмитриева, которая уже работала здесь, передала мне разговор Каллистрата (А.К. Панков — директор института) с ней во время операции (он, будучи ассистентом кафедры, когда-то был куратором их с Димой подгруппы): «Света, в институт просится Бирбраер. Принимать его?». «Александр Каллистратович, если не хирургом, то принимать!». Так я оказался на новой работе, но среди друзей и доброжелательных сотрудников.

Когда Рубцов В.Р. защитил докторскую, я думал, что он будет претендовать на заведование, предпринимать какие-то усилия в этом направлении. Но он к своему новому статусу отнесся очень спокойно, и почему-то говорил не о руководстве отделением и своем взгляде на его деятельность, а о своих планах научной работы. И это положение продолжалось долго и почему-то его не беспокоило.

Однажды между нами пробежала «черная кошка». Как-то меня вызвал директор и предложил взять в лабораторию врача, близкого родственника Вадима. Времени на раздумья у меня не было, пришлось действовать на уровне «подкорки». Я сказал, что не смогу взять этого человека в лабораторию. Директор очень удивился, так как знал, что мы с Вадимом друзья. Но он не приказал взять и не уговаривал. Я вернулся к себе и подумал, что я наделал? Друг мне говорит: «Ты что, не знаешь Димы?! Для него это смертельная обида! Он тебя даже слушать не будет, иди к директору и говори, что согласен!». Но я уже успел все обдумать и решил, что я все сумею объяснить и убедить Диму, что на будущее, а не как сиюминутный выход, мой отказ гораздо лучше. Дима не стал меня слушать и только сказал: «Как ты мог?». Три года он со мной не разговаривал, а потом, видно, понял, что я прав. Отношения наши восстановились без ненужных слов и какого-либо охлаждения.

Постепенно я стал замечать, что после назначения его заведующим он становился более раздражительным, более нетерпимым к людям. Он объяснял это большой нагрузкой, уже потом он взял на себя дополнительную нагрузку врача-радиолога, приходил рано утром, уходил поздно, говорил, что очень устает. Я говорил, зачем тебе это надо, зачем так рано приходить. Неужели это не смогут сделать врачи отделения? Он объяснял это тем, что не хочет отрываться от практической работы. К тому времени он уже перенес один инфаркт, и я пытался ему объяснить, что при таких нагрузках что-то опять скоро случится.

На его 60-летний юбилей, который он отметил и в стенах института, я ожидал, что будет поздравление в профессиональном журнале, но этого не случилось. На мой вопрос, почему не было, он ответил, что ему самому было неудобно поднимать этот вопрос. Он говорил, что ему предлагают работу в другом месте, но там ему неинтересно и уходить он не будет.

Как-то случилось, что к нам обратилась наша бывшая подруга по институтской группе с подозрением на онкозаболевание. Когда она попала к Диме, он сразу начал говорить на повышенных тонах, потом накричал на нее и выставил из кабинета. Вся в слезах, она прибежала ко мне. Я помчался к нему, пытался говорить, он не слушал ничего й был в крайнем раздражении.

На вечеринках последние годы Дима вел себя агрессивно, вызывающе, попадало и мне. Несколько раз я с ним говорил о недопустимости такого поведения. Он извинялся, но все повторялось опять. Тут случился второй инфаркт. Мы, его друзья, опять убеждали уменьшить нагрузки, но как всегда дел не уменьшалось: и ремонт отделения, и предстоящее строительство надстройки здания, и что-то с научным направлением, защитой диссертаций сотрудников. Я его убеждал, что в этой инфарктно-инсультной обстановке ему не избежать третьего удара, который и будет последним. Он с этим согласился, но ничего изменить не мог.

И вот его не стало …


Комментарии закрыты.



Thanx:
Яндекс.Метрика