CqQRcNeHAv

С.В. Гурова рентгенолог воспоминания Чернышовой Т. Я.

Нас было трое. Одна, младшая из нас, наша подруга, ушла… Светик, Света, а иногда по студенческой привычке – Гурова.

Высокая, стройная, грива каштановых волос, большие серые глаза с зеленцой, полные губы. Одета всегда скромно, не кричаще, но со вкусом. Полна собственного достоинства. Сильная, светлая личность.

С ней было просто и не просто; характер не однозначный, как сейчас модно выражаться. Да и сама Гурова, когда мы обсуждали чей-то характер, говорила: «О каком характере ты говоришь? Один нам приписывают, один мы себе приписываем и лишь единственный тот, который есть в действительности.

В сущности, простота труднее всего на сеете, считается пределом опытности. Но именно в наш пик, «когда пиетет погиб, служение людям сдано в архив, атавизм опровержен, веяние чувств смешно, а будущее – туманно», жила , простая и доступная всем, живо откликающаяся на несчастья других, уважающая авторитеты, снисходительная к человеческим слабостям.

– «Надо же точить младенцу обо что-то зубки, – говаривала Света. Все мы забавные, только не в своих глазах».

С.В. Гурова рентгенолог воспоминания Чернышовой Т. Я.

С.В. Гурова рентгенолог воспоминания Чернышовой Т. Я..

Конечно, можно прожить жизнь ни во что не вмешиваясь, но Светлана Владимировна всегда жила в гуще событий, обладала талантом замечать все сразу. Когда молодые специалисты позволяли себе расслабиться, начинали злословить, она говорила: «Клуб шутников! Когда кошки дома нет – мышки пляшут». Но любила молодежь особой любовью.

Все шли к ней за советом, консультацией. Никому она не отказывала в помощи. Хотя часто говорила мне: «Всегда один целует, а другой подставляет щеку» – многочисленные знакомые и друзья ее тоже помогали (я не имею ввиду материально, ни в коем случае!). Светлана Владимировна считала, что «благополучие в том, что получаешь то, чего хочешь и хочешь того, что получаешь». Не помню, чья это мысль, но это – истина, и знать, где надо остановиться ей было дано.

Все, что ни делала Света, она делала в полную силу. Если любила – то уж любила. И друзей у нее было много: это и студенческие друзья, и коллеги, и бывшие ее благодарные пациенты (некоторые из последних были с ней до последнего), и соседи, и чьи-то друзья, и дети друзей. Но не-даром есть изречение: иметь одного друга – много; двоих – очень много; троих – вряд ли возможно.

А вот Светлана Гурова этот афоризм, похоже, опровергла: троих друзей, не-подкупных, верных, она имела, и это точно.
К сожалению, я не могу назвать себя самой близкой ее подругой, хотя мы и дружили втроем: С.В. Гурова, С.Д. Дмитриева и я.

Я слишком поздно с ней познакомилась, когда она уже состоялась как личность, когда у нее были уже свои привязанности. Ей было почти 40 лет, а в эти годы друзьями уже не обзаводятся. Но это были трудные для нее времена, когда тяжелая, страшная болезнь пыталась сломить ее. И тут ее сильный дух, оптимизм, жизнелюбие сделали, казалось бы невозможное.

Она перенесла три тяжелых операции в разных клиниках Ростова, Киева и Москвы. После последней операции врачи создали для нее особый режим на два месяца: диета, требование не садиться, а только ходить, стоять и лежать – 2 месяца! Это очень тяжело. Но она это вынесла. Приходила на работу, весь рабочий день была на ногах и только дома падала от усталости на диван со слезами.

Вряд ли кто-то на работе знал об этом: внешне она была всегда спокойной, выдержанной, так же помогала всем, кто в ней нуждался. В это время мы с С.Д. Дмитриевой были всегда рядом. Да и как могло быть иначе?

И не потому что когда я после операции проснулась – возле меня были две лучшие подруги – Гурова и Дмитриева, и не потому, что, когда у меня грянул семейный кризис – это Гурова устроила мне поездку в Ереван на 4 месяца учебы – лишь бы снять стресс, дать время принять мне правильное решение. Это Гурова с Дмитриевой договорились о госпитализации меня в ОКБ, когда я тяжело заболела пневмонией. Это Гурова могла меня при необходимости утешить, а иногда и приструнить, сказать правду в глаза.
Света была умна, находчива, остроумна. Иногда жесткая, иногда мягкая, но всегда правдива в своих суждениях, чем и привлекала к себе людей.

Характер сильный, не терпящий притворства; но она могла быть терпима даже к глупости людей какой-то жалеющей снисходительностью, как к больному человеку. В ней уживались и демократизм, и аристократичность, скромность и полное сознание своего высокого профессионализма. И это чувство противоречия в ней было одной из главных движущих сил ее внутреннего мира, жизненного потенциала.

Она обладала полной внутренней свободой, поступала так как находила нужным, а иногда, как это казалось со стороны, и вопреки здравому смыслу. В людях она хорошо разбиралась, знала истинную цену каждому, но независимо от своего мнения, была корректна и считалась с тем, что у каждого человека своя правда.

Свою профессию она очень любила, работала много, часто засиживалась допоздна (при сокращенном рабочем дне!) перед негатоскопом, просматривая рентгенограммы из Новочеркасска, которые привозили ей на консультацию в буквальном смысле в мешках.
Зато, когда мы втроем освобождались от работы, собирались у нее в кабинете и иногда шли пешком часть пути, заходили в парк им. Горького в кафе «Зеленая горка», брали мороженое, сок и сидели, болтали о своем, о женском. Но вот наступили годы перестройки, появились благие надежды на добрые перемены.

Все слушали М.С. Горбачева, восторгались; общество стало пробуждаться, стало насквозь политизированным. И темы наших бесед, споров тоже изменились. Выборы в Государственную Думу стали осознанными. Институт наш «гудел» как улей: наш директор Юрий Сергеевич Сидоренко стал депутатом Верховного Совета РФ. Мы все жили его рассказами о Москве, о парламенте, многое возлагали на Ельцина Б.Н. Много было надежд…, много перемен…

С.В. Гурова рентгенолог воспоминания Чернышовой Т. Я.

С.В. Гурова рентгенолог воспоминания Чернышовой Т. Я.

Но вот грянул выстрел по Белому Дому и мы поняли, что эта игра в демократию окончилась. Ни о каком плюрализме Горбачева и думать нечего. Восторги наши поутихли. И вновь мы собирались втроем, и вновь спорили, но больше уже на свои близкие и надежные темы – вопросы: о своем родном втором доме – об институте (о чем же еще?). И было о чем говорить, было о ком говорить. Ю.С. Сидоренко продолжал большое строительство, новые корпуса, новые койки для больных, новые рабочие места, большой приток молодежи в институт, новые назначения, награды сотрудников. В жизни нет никакой связи между заслугой и воздаянием. Но, слава Богу, это воздаяние все-таки коснулось Гуровой.

Как же долго из скромности С.В. не соглашалась оформлять документы на представление ее Ю.С. Сидоренко к званию «Заслуженный врач России».Ю.С. Сидоренко высоко оценил ее заслуги и мастерство, и звание это стало ее большой гордостью. Она с еще большим усердием работала, передовая свой опыт, профессионализм, любовь к институту.

Надеюсь, что свой опыт она передала в надежные руки, и так, как она помнила и с должным пиететом относилась к своим учителям (М.М. Бениаминович, А.А. Миханошин, Ф.М. Штейн), так и о ней будут помнить ее ученики.И мы жили, выжили и вновь собирались.

Собирались, чтобы соотнести свои диагнозы, наблюдения: ведь то, что С.Д. Дмитриева видела при гастро-, колоноскопии, а С.В. Гурова на рентгене – на операционном столе имело или редко нет – свое подтверждение. И обе они всегда интересовались результатами операций. И это тоже нас сближало. Но не только симптомы Неменова, Рудзайтниса, Кейза (это Гурова меня образовывала) были предметом наших обсуждений. Мы приятно удивлялись образованности и желанию молодых специалистов учиться. (Гурова очень любила молодежь и она ей платила тем же). Мы говорили о книгах: у Гуровой, как и у нас, была неплохая библиотека и она много читала.

Мы говорили о своих близких. А это отдельная тема, ибо С.В. очень трепетно относилась к своим родителям, обязательно ездила в Цимлянск, где они похоронены, с большой любовью вспоминала о них. Свою сестру Любочку она любила и понимала так, как, наверное, любят и понимают друг друга только близнецы. Любочка и вся ее семья были для С.В. эпицентром ее чувств и переживаний. Свой отпуск она неизменно проводила в Севастополе, в семье сестры, где ее тоже очень любили, особенно внучатые племянники Алена и Алеша.

Надо отметить, она пользовалась особым успехом у молодежи, у детей своих друзей. Дети обожали ее. Она была с ними на равных, понимала их, а они платили ей тем же. Большего авторитета для них уже не существовало.

Теплая атмосфера создавалась ею и в родном отделении, где в краткие минуты отдыха, чаще после окончания рабочего дня, устраивалось чаепитие со всякими домашними «вкусностями». Я часто вспоминаю, как Света красиво сервировала стол (этому искусству я всегда училась у нее), как тепло и радушно принимала друзей в своем доме. Могу ли я забыть, как она вместе с С.Д. Дмитриевой поехали в другой город за мной, чтобы помочь организовать банкетный стол после защиты докторской диссертации моего мужа. Это было в те годы, когда запрещались банкеты. А мы в гостинице все готовили сами и накрыли прекрасный стол. Это было не просто, это был поступок, и я не могу этого забыть.

Еще раз хочу отметить ее отношение к своей профессии, а это – главное. Никогда пациент не уходил от нее без окончательного диагноза, чего бы это ей ни стоило. В трудных случаях поднимались фолианты монографий, справочников; история болезни пациента всегда тщательно штудировалась. И не раз страшный диагноз, который был постав-лен клиницистами, рентгенологами, безапелляционно отвергался, а операция была не нужна. Только на моей памяти было несколько больных, которые приходили на рентгенологическое исследование в тяжелом состоянии: резкая потеря в весе, одышка в покое, мучительный кашель, на рентгеновских снимках -затемнение в легких. Во всех предыдущих инстанциях ставился диагноз рак легкого.

Но к счастью для больных это оказалась тяжелая форма сер-дечной недостаточности. Спасибо Светлане Владимировне! Одного из этих больных я знала лично, после соответствующего лечения в стационаре он прожил еще 10 лет. Серьезность, ответственность, душевность по отношению к больному снискали любовь и уважение, как коллег, так и пациентов.

Однако, «пред своенравною судьбой мы все – марионетки». Почти 20 лет жизни после тяжелой болезни, жизни с полной отдачей своих сил, жизни насыщенной, Светлана Владимировна не забывала, что все это – отсрочка. И эта отсрочка кончилась. Умница, она трезво оценила свое со-стояние, поняла, что это рецидив. Нам говорила, что ей судьбой было подарено 17 прекрасных лет (за вычетом 3-х лет на операции).

Стойкая по характеру, она боролась до последнего, то, веря, то не веря в лучший исход. Критически относилась к нашим версиям об улучшении ее состояния. Вела себя достойно; делала вид, что верит нам, а потом вдруг спрашивала: – Ну, а где же моя вторая история болезни? Смотрите, не перепутайте, когда будете подклеивать анализы.

А мы, в самом деле, вели две истории болезни: настоящую и для нее. Но она все понимала. В этот последний год своей жизни (как и все мы) ранее атеистка, она стремилась к Богу, соборовалась по своему желанию. Говорила, что в конце концов умереть – это значит перестать умирать. Чутко и трезво оценивала быстрое ухудшение своего состояния. Когда появились нарушения зрения, выпадение бокового зрения – поняла – это конец. Я попыталась что-то придумать, чтобы отвлечь ее, но она сказала: можно спорить,

есть ли у осла четвертая нога – у него все равно будет четыре ноги.
Последние дни были мучительными. Все ее родные и близкие друзья были с ней до конца. Выражение лиц у всех нервное, тревожное, плакать сил не было. 6 марта ее не стало. Эта сдержанная закрытая книга закрылась навсегда.

Есть такое выражение: жизнь – садовник, подравнивающий лужайки. Ну, и пусть бы она подравнивала, убирая сорняки. Нет же, она срезает лучшее!

Этим лучшим она и осталась в моей памяти и сердце. Чудная вещь – сердце! У всех оно есть, но это никого не утешает.
В памяти сохранилось столько, что почти ежедневно хочется сказать: А Гурова сказала бы так-то… Мы помним о тебе, мы любим тебя, Светик.

Твои друзья.


Комментарии:



Thanx:
Call Now Button
Яндекс.Метрика